Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 12 – Ольга ХЕ

Одна смерть. Одна жизнь. Это всё, что она помнила — и этого было достаточно, чтобы паника заполнила её до краёв, как вода заполняет сосуд с трещиной.

Почему? Почему она умирает? Что она сделала? Кому? Разум метался — бессмысленно, бессистемно, как мотылёк у закрытого фонаря. Она не понимала правил. Не понимала причин. Знала только — факты. Голые, страшные, неоспоримые:

Она умирает весной. Она умирает под сакурой. Он — Кацуро Минамото — всегда рядом.

Три факта. Три координаты её смерти. Три точки, от которых нужно бежать — так далеко, как только возможно.

Решение пришло не как мысль — как инстинкт. Как рефлекс загнанного животного, у которого нет ни времени, ни сил анализировать ловушку. Только — бежать. Прочь от столицы. Прочь от двора. Прочь от сакуры — всей сакуры в мире, если потребуется. Прочь от него.

К весне она должна быть далеко.

Аяме собиралась три дня. Тайно — не от Ханы, которую она отправила к тётке под предлогом болезни родственницы, а от отца, от слуг, от мира. Она взяла немного серебра из отцовского ларца — совесть кольнула, но не остановила. Взяла дорожное кимоно — простое, без герба. Переоделась. Завязала волосы по-простому, как носят торговки средней руки. Написала отцу записку — «Уехала к тётке, не тревожьтесь» — и знала, что он поверит, потому что в этом году ещё не научился ей не верить.

Она покинула Кёхану на рассвете четвёртого дня — пешком, через южные ворота, смешавшись с караваном торговцев рисом. Никто не обернулся. Никто не окликнул. Дочь дома Тачибана — необезличенная, без свиты, без герба на рукавах — была невидимой, как нищая, как тень на обочине. Город отпустил её без сопротивления.

И она — побежала.

Не буквально. Нельзя бежать по тракту, не привлекая внимания: одинокая молодая женщина, бегущая — это история, это зацепка для чужих глаз и чужих языков. Аяме шла — размеренно, спокойно, как ходят люди, у которых есть цель и нет спешки. Шла на юг. Подальше от столицы, подальше от двора, подальше от всего, что знала. Каждый шаг — прочь. Каждый ли — шаг к спасению.

Провинция Сагано приняла её через семь дней пути. Маленький городок у реки — без имени, без значения, без единого знакомого лица. Аяме назвалась Юки — просто, коротко, незапоминающеся. Сняла комнату на постоялом дворе — дешёвом, чистом, тихом. Заплатила за месяц вперёд. Села на футон в крошечной комнатке с видом на задний двор — и впервые за три дня выдохнула.

Далеко. Она — далеко. Ни двора, ни Пяти домов, ни генеральского силуэта в толпе. Ни одного знакомого лица. Ни одного взгляда, который мог бы её узнать. Она была — никем. Юки из ниоткуда, торговка, путешествующая по делам. Безымянная. Безопасная.

Дни потянулись — серые, одинаковые, почти спокойные. Аяме помогала хозяйке постоялого двора — за еду и кров. Мыла полы, подавала чай постояльцам, чинила одежду. Руки — нежные, аристократические, не привыкшие к работе — болели первую неделю, потом привыкли. Мозоли легли на ладони, как маленькие печати новой жизни: ты теперь — другая. Ты теперь — свободна.

Она почти поверила.

Зима перетекла в раннюю весну — незаметно, как вода перетекает из одного сосуда в другой. Снег сошёл. Почки набухли на голых ветвях. Воздух потеплел, наполнился тем особенным запахом — влажной земли, пробуждающейся зелени, далёкого цветения. Аяме не думала о сакуре. Не позволяла себе думать. Здесь — в этом маленьком городке, в этой маленькой жизни — сакуры не было. Она проверила, когда приехала: ни одного дерева в черте города. Сливы — да. Вишни — да. Но не сакура. Не та — розовая, удушающая, смертельная.