Книга Луч, страница 127 – Даниил Туровский

* * *

— Нам точно туда стоит идти? – спросил Леонид, когда они уже подходили к храму Пяти Святых. – Я бы лучше поспал.

— Мне интересно. И надо, наверное, уважение оказать. – сказала Настя.

— За то, что не убили?

Настя пожала плечами.

— Мне тоже интересно. – сказал Алёша. – Я видел, как Марат это делал. Ну, в нашей комнате, когда вместе жили.

— И как? – спросил Леонид.

— Интересно посмотреть, как это будет, когда он не один.

Из-за трехметровой двери – деревянной, с десюдепортом с изображением пяти фигур вокруг Луча – раздавался гул. Леонид толкнул ее, они вошли внутрь.

Когда Марат водил Алёшу сюда несколько часов назад, любое слово в зале раздавалось эхом. Сейчас внутри ровными рядами (без каких-либо лавок), переговариваясь, стояли сотни и сотни человек в фиолетовой одежде: кто-то в деловых костюмах, кто-то в худи и шортах, кто-то в мантиях, кто-то в джинсах и футболках. Насте этот гул напомнил звук с любой вечерней барселонской площади со столиками. Все люди стояли лицом к дверям, а не в сторону алтаря.

Через единственное прямоугольное окно, выходившее на сторону Луча, храм заполнял фиолетовый свет. Он усиливался с помощью двух зеркал, висевших у потолка.

Стояла дымка, и пахло всем одновременно: гарью, жареным маслом, крыжовником, черемухой, квасом, раздавленными осенними яблоками, сырой древесиной, влажной землей после дождя, горячим хлебом, медом, парником с огурцами, пылью старой книжки, погребом, бенгальскими огнями, вареной картошкой, мокрыми листьями, чуть разогретым молоком, тамбуром электрички, пластилином, водорослями с пруда, жареными семечками, малиновым вареньем, хозяйственным мылом, только что сорванным укропом, смолой сосновых шишек, перегретой сковородой, сухим сеном.

Алёша, Настя, Леонид встали за всеми, в углу. В другом конце зала на невысокой, в сантиметров тридцать, сцене появился все тот же бородатый мужчина, а за ним подошел Марат. Мальчик держал на вытянутых руках поднос с какими-то предметами, но пока их было не разглядеть.

Бородач (странно, что так и не узнали его имя) замер, топнул ногой, гул в зале тут же смолк. Он медленно повернулся к окну, снова топнул ногой. Марат и прихожане повернулись вслед за ним.

Бородач вытянулся стрункой, прихожане повторили, он долго и низко поклонился, прихожане долго и низко поклонились. Замерев так ненадолго, он снова обернулся к залу.

— Как и каждую среду, в честь проявления Луча, мы собрались, чтобы прикоснуться к памяти.

Он подозвал Марата, тот сделал шаг вперед, протянул поднос. Бородач взял с него ручные часы и поднял над собой.

— Каждый их тик – это миг жизни. Каждое движение стрелки – напоминание о том, что время бесконечно, но каждый момент в нем ускользает.

Он положил часы на поднос и взял с него черно-белую фотографию.

— На этой фотографии – моя семья, родители и их родители, которые давно покинули этот мир. Я не забываю их. Фотографии – это якори памяти. Вспомните лица своих близких. Вспомните тех, кто был с вами, и тех, кого вы потеряли. Они все еще рядом.

Он положил фотографии на поднос и взял с него ручку.

— Этой ручкой когда-то писали письма, которые никогда не были отправлены. Ей писали в блокнотах. Она хранила тайны, страхи и надежды.

Он положил ручку на поднос. Марат поставил его на столик у сцены.