Книга Фиаско Красной Шапочки, страница 87 – Елена Логунова

— Я запомнила только «огогогох», давай этим и ограничимся, — предложила я.

— Ты что? Нельзя так, это очень красивое название, оно переводится с валлийского языка как «Церковь святой Марии в ложбине белого орешника возле бурного водоворота и церкви святого Тисилио у красной пещеры».

— Интересное место, похоже, — вежливо согласилась я. — И что, где-то там наш Вильерс-старший?

— Ага! Не в красной пещере обитает, конечно, но тоже живет весьма уединенно, практически как анахорет и отшельник. — Архипов перестал веселиться. — Если серьезно, нигде ничего. Соцсетей у него нет, светской жизни он не ведет, ни бизнесом, ни благотворительностью не занимается, сидит в своем… огогогохе, как сыч, уже полвека. Вот как вернулся из давней журналистской командировки в СССР, так и сидит. И что особенно примечательно: до той поездки Джордж наш Вильерс был сама общительность и любознательность, на всех тусовках светился, во всех кругах крутился, точно флюгер! Во все бочки с мальвазией затычка!

— Тетя Ида говорила, что и в Ленинграде он на все мероприятия пробивался, в чем ему очень помогало родство с легендарным Бэкингемом: наши чиновники от этого млели, ощущая и себя великими историческими деятелями, — припомнила я. — Так, значит, по возвращении Вильерса в Англию все изменилось?

— И образ жизни, и характер, — подтвердил Архипов. — Он, правда, как-то умудрился жениться и стать отцом, значит, все же контактировал с другими людьми, но ограничивался исключительно близким кругом. И вдруг, представь себе, новый крутой поворот: внезапно старичок-боровичок бросил прятаться в валлийских мхах, аки гриб трухлявый, и начал бурно активничать. Затеял выставку своих давно уже никому не интересных работ, отправил с ней в Россию единственного сына-наследника… Интересно, да?

— Очень интересно, — призналась я. — И столь же непонятно. Если насчет того, почему Вильерс после возвращения из СССР стал социальным коматозником, у меня есть одна версия, то последний крутой поворот я объяснить не могу. А ты?

— А я не то чтобы могу, но есть у меня одно предположение. — Архипов снова зашуршал бумажками. — Про социального коматозника это ты хорошо сказала, метко. Вильерс и вправду был чуть ли не на последнем издыхании, причем не только в социальном плане: он перенес два инфаркта. А вот этот его неожиданный оживлямс, произошедший пару месяцев назад, мог быть инспирирован — знаешь, чем?

— Не томи. Не знаю, не читала аглицкую прессу.

— А мы почитали, только не прессу, а книжку, — похвастался Архипов. — Ну, как почитали? Полистали электронную версию и ознакомились с отзывами в СМИ. Так себе книжка, я бы сказал — дежурная: воспоминания одного великобританского деятеля. Не великого британского, а просто великобританского, хотя он, конечно, мнит о себе…

— Что за книжка, что за деятель? Вадик, говори, говори! Не заставляй меня пожалеть, что я не выбрала письменный отчет!

— Вот же ты злая. Книжка — довольно скучные мемуары, деятель — некто Джеральд Ковентри. Вот он как раз лорд и сэр, высокопоставленный английский политик, тоже весьма пожилой. Не слышала о таком?

— Ковентри, Ковентри… нет.

— В 1970-е этот Ковентри был молодым амбициозным дипломатом в британском посольстве в Москве. Сейчас он — уважаемый ветеран Консервативной партии, лорд, «совесть нации», строит из себя ястреба и моралиста. Его мемуары — унылая писанина, но при этом местная сенсация, поскольку лорд в них выставляет себя главным борцом с советской угрозой.