Книга В черной краске становишься черным. Том 2, страница 85 – Юй Сы

Се Юньци почувствовал редкое для него сожаление.

— Давненько я не питался темной ци, – пробормотал он. – Так хочется есть. Я так голоден.

Он наконец осознал, почему не сумел утолить свой голод, но не мог понять причину. Может ли быть, что это реакция на поглощение светлой ци даоса? Собачий даос и его проклятая медитация. Мысль об этом снова заставила Третьего господина выйти из себя, и он пнул ни в чем не повинный стол. От одного его удара тот разлетелся на части. Хозяин лапшичной на земле горестно всхлипнул и завопил:

— Что вы творите? Стража! Стража!

— Хозяин, вам нельзя привлекать внимание, – тихо сказал Сяо Шэ. – Сяо Тао, заткни его.

Ин Тао был рад сделать что-то полезное сейчас, когда хозяин так зол. Он вытянул руку, и между камнями, стертыми до гладкости, проросли тонкие лозы, которые опутали лапшичника, привязали к месту и заткнули ему рот. Тени вокруг сгустились еще сильнее, будто скрывая этот закуток от шумной столицы.

— Нельзя его убивать, – вдруг сказал Се Юньци, окончательно приходя в себя.

Ин Тао посмотрел на него так удивленно, что Се Юньци неожиданно захотелось смеяться. Должно быть, никогда маленький слуга не слышал от своего хозяина такого приказа! Милосердие наместника востока, о котором прежде никто не слышал.

— В Чанъане мне не нужны проблемы, – пояснил он.

Се Юньци приблизился к лапшичнику и присел. Мужичок замычал, глядя на него с ужасом и явно не веря, что избежит гибели. Он никогда и представить себе не мог, что попадет в руки демону вот так – днем, в центре столицы, когда вокруг кипела жизнь, но переулок будто стал отдельным мирком. Глаза с красными радужками не мигая уставились на него.

— Поменьше болтай, – сказал Се Юньци. – Забудь.

Взгляд лапшичника расфокусировался, а когда он моргнул, путы исчезли, в переулке не было ни души, а вдалеке слышались веселые голоса патрулирующих стражников, которые шли сменяться. Он недоуменно огляделся, обнаружив себя на земле в чжане от своей лапшичной. Колени болели, а на руках были царапины, будто он упал.

— И как я умудрился? – Он растерянно почесал голову и кряхтя поднялся. Потирая спину, лапшичник похромал к разбитому столу и осколкам грязной посуды на земле. – А кто же это натворил? – спросил он сам себя. Но некому было дать ему ответ.

Ночь в Чанъане казалась светлой, как день: свечи и фонари освещали поместья и улочки, цветочные улицы наполнялись шумом и смехом, и алые краски окутывали столицу. Закрывались лавки, а ворота, наоборот, открывались – чиновники возвращались после службы, и слуги нетерпеливо ждали их с фонарями. Повозки и паланкины наводняли улицы, а на городских стенах зажигались факелы. На мостиках, перекинутых через покрытые тонким слоем льда каналы, толпились люди: кто-то спешил домой на ужин, кто-то выходил на прогулку, а кто-то только приступал к работе, невзирая на холод.

В поместье Лу тоже зажгли огни и прибрали главный зал. На возвышении и вдоль стен расположили низкие столики, на которых расставили закуски и кувшины с вином. Окна плотно закрыли и по углам разместили жаровни, зажгли благовония, создавая приятную и теплую обстановку.

Зал был большим, но на пиру присутствовало всего несколько человек: на главном месте на парчовой подушке сидел Лу Минчуань, справа – Лу Уюэ, два его ученика, а слева, на почетном месте гостя, устроился Мо Хэ, и следом приготовили два столика для его учеников. Только вот занят был один: Гу Вэньвэнь уже присматривалась к закускам, но не начинала есть до начала пира. Она поглядывала на пустующее рядом с собой место и недоумевала, куда подевался ее шиди. Покосившись на Учителя, она заметила, что тот тоже смотрит на пустой стол и хмурится.