Книга Медвежий брод, страница 49 – Юй Сы

После буйной, еретической ночи Иван Борисович все-таки смог заманить ремонтников в Солнечное. О чем он радостно и возвестил, с утра пораньше позвонив в дом Григория.

Федя проснулся от трели, затем, не открывая глаза, услышал тяжелые шаги и низкое «Алло». Он сел на кровати, надел очки. Мир снова обрел четкость, только вот до четкости мыслей было далеко. Он понадеялся, что звонок телефона означает – электричество вернулось в Солнечное.

Так и оказалось: когда он тихонько спустился вниз, Григорий пожелал ему доброго утра и сообщил об этом. Федя стиснул руки.

— Тогда спасибо за гостеприимство… – проговорил он, придумывая любые вежливые слова, которые смогли бы скрыть отчаянное желание вернуться на метеостанцию.

Григорий смотрел на него темными глазами, и Феде казалось, что тот видит его насквозь.

— Как жинка твоя проснется, отвезу вас обратно, у тебя ж работа? – небрежно сказал он. – Позавтракаете хоть с нами?

— Конечно, – Федя надеялся, что мужчина не заметил, как от облегчения расслабились его плечи. – Конечно, – повторил он. – Разумеется. Обижаешь.

— Надеюсь, не обидел, – сказал Григорий, и, когда Федя поднял на него взгляд, тот широко ухмыльнулся, словно это была какая-то шутка.

Федя улыбнулся, копируя его ухмылку:

— Нет, конечно. – Слишком много «конечно», подумал он, заламывая руки. – Пойду, разбужу Нину.

— Иди, – махнул рукой Григорий, и Федя почувствовал себя так, будто ему даровали помилование.

Это странное – неприятное – чувство преследовало его всю дорогу до лестницы. Он посмотрел на фотографию отца и маленького Гриши и поджал губы: ребенком он был совсем обычным, даже некрасивым, чернявым, с узковатыми глазами, как все выходцы из таежных племен.

Нина еще спала: во сне она казалась нежной и мягкой. Но она открыла глаза, услышав скрип двери, и мягкость испарилась как мираж.

— Доброе утро, – сказал Федя, виновато прикрывая дверь. – Разбудил?

— Нет, – Нина потерла лицо и зевнула. – Давно проснулся?

С утра она всегда казалась нежнее, добрее, будто, пока лежала, мир не так давил на ее плечи, и ее сердце открывалось навстречу солнцу. Но затем она села, ее лицо вытянулось, а губы сурово сжались в прямую линию. Эти метаморфозы произошли за долю секунды, но Федя всегда их замечал.

— Нет, только-только. Гриша сказал… – упоминание этого имени заставило губы Нины дрогнуть, – …что электричество вернули, так что мы можем поехать обратно после завтрака.

— Это… хорошо, – Нина снова прилегла, и белизна подушки вернула ее лицу мягкость. – Хорошо… – Она зевнула.

— Тогда позавтракаем и поедем к себе? Гриша сказал, что подвезет нас, – уточняюще спросил Федя.

— Гриша сказал то, Гриша сказал это… – раздраженно пробормотала Нина, переворачиваясь на другой бок. – Да-да. Поедем.

Федя больше не стал ничего спрашивать. Он вышел и прикрыл дверь, решив дать жене побыть одной. Катя уже громыхала посудой на кухне. Он застыл в дверном проеме, не зная, куда себя деть и не находя глазами Григория. За эти пару дней он не перекинулся с этой женщиной и парой слов – она казалась молчаливым, смиренным дополнением к мужу и охотно подчинялась всем его приказам. Феде при виде ее становилось неуютно, но он не знал, отчего именно: от неприкрытого ли деревенского патриархата или от того, как разительно от нее отличалась Нина.