Книга Медвежий брод, страница 50 – Юй Сы

Катя обернулась и заметила его.

— Доброе утро, – хрипло сказал он и кашлянул, прочищая горло.

— Ага, – кивнула женщина, отворачиваясь к кастрюле на плите. Феде, пожалуй, даже нравилась ее деловитость и вечная иллюзия занятости. – Скоро будет завтрак.

Федя еще немного постоял, не зная, куда себя деть.

— Гришка на улице, – бросила она. Федя кивнул и направился к двери. – Будьте… осторожнее. У медведя все еще гон. – Зачем-то бросила она ему в спину.

Федя обернулся на женщину, но та больше не обращала на него внимания, словно ему это почудилось.

Федя нахмурился, ничего не понимая. Странные намеки жителей, некая недосказанность в воздухе, общая атмосфера напряжения – ему все больше казалось, что он путается в этой сети, что оплела собой все Солнечное.

Он вышел на улицу и сразу увидел Григория: тот сидел на бревне, на котором обычно колол дрова, и курил. Увидев Федю, он в последний раз затянулся, смял бычок о бревно и поднялся.

— Уже готовы? – спросил он.

— Нет. Нет, – ответил Федя. – Просто вышел подышать воздухом.

— Дыши, – хмыкнул Григорий. Он прошел мимо него и скрылся в доме.

Федя стиснул кулаки, глядя на обожженное бревно. В его горле уже комом стояли вопросы – но Григорий казался не тем человеком, которому следовало их задавать. Резко залаял пес, и он вздрогнул, очнувшись от оцепенения. Федя перевел взгляд на открытый сарай – на него со стены смотрело ружье. Черное дуло смотрело вверх, и он почему-то вспомнил мягкое лицо Нины на белой подушке.

После завтрака Нина небрежно запихала вещи в сумки, Федя подхватил их, и они спустились. Мальчишки уже унеслись куда-то, и в доме остались только взрослые. Григорий завел машину, выводя ее через ворота, а затем галантно открыл дверь перед Ниной.

— Ногу берегите, – бросил он.

Она покосилась на него и села. В ее голове крутилась мысль: когда он заметил, что она подвернула ногу? Ведь даже Федя не понял этого.

Вчерашние день и ночь изменили ее отношение к Григорию: теперь он целиком и полностью, от сверкающих глаз и вечной ухмылки до сверкающего медведя на груди и загорелой, горячей кожи, казался ей еще более чужим и опасным. Язычник, безбожник, шаман – сколько бы слов она ни подбирала в голове, все они, казалось, не могли описать ту притягательную, магическую силу, что исходила от него. Он будто понимал что-то, чего не понимала она, и это незнание пугало ее больше всего. В свете дня он казался менее страшным, и Нина зареклась встречаться с ним ночью.

Машина только вывернула на дорогу, как они уже приехали. Нина степенно выбралась, осмотрелась и, заключив, что ничего не изменилось, кроме вытоптанных за ночь цветов, сказала:

— Спасибо за гостеприимство.

— Всегда рады, соседи, – улыбнулся тот, и Нина отвела глаза.

Федя протянул Григорию руку, и тот крепко стиснул ее.

— Проверьте, есть ли электричество, – сказал он.

Нина отперла замок на двери и зашла внутрь. Холодильник снова мерно гудел, жужжали провода. Почему-то ей казалось, что все должно быть другим – что все должно было измениться за время их отсутствия, – но, кажется, изменилась лишь она сама.

Она обернулась и увидела в дверях мужчин. Не в первый раз ее поразил резкий контраст между ними: Федя – худосочный, тонкий, даже изящный, и Григорий – громадина, закрывавшая дверной проем. Будто пародия друг на друга.