Книга Рывок в будущее, страница 45 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

Она говорила опасные вещи, но она была права. Наше мнение Матушку часто не интересует. Мы чуть свободнее крепостных, у которых мужа продают одному барину, а жену с детьми другому…

А я ведь так хотел дочь Наталью назвать Ольгой…

Какое это имеет значение?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 января 1748 года

— Я вернусь к тебе.

Ответное:

— Я люблю тебя.

— И я люблю.

Лина плачет. Расставание – тяжелая штука.

— Иди, любимый. Долгие проводы – долгие слезы, как говорят в народе. Fac quod debes, fiat quod fiet. Я буду ждать тебя.

Целую жену. Решительно разворачиваюсь и выхожу не оглядываясь.

— Государь.

— Все готово?

Полковник барон Мюнхгаузен кивнул.

— Да, государь.

Киваю. Командую своим кирасирам:

— По коням, господа!

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. МАРКГРАФСТВО МОРАВИЯ. БРЮНН. 17 (6) марта 1748 года

— Seid gegrüßt, Eure Königliche Majestät!

— Seid gegrüßt, Eure kaiserliche und königliche Hoheit!

Подношу правую руку к треуголке, Мария-Терезия просто машет ручкой.

Мои голштинцы сегодня хороши. И они здесь, и эрцгерцогини солдаты тоже. Гольштейн – часть Священной Римской империи, в которой царствует вместе с мужем Францем I Стефаном Лотарингским моя сегодняшняя спутница. Ну как царствуют? Он царствует, а она правит. Франц прижил корону от наследовавшей ее жены. Не все посчитали это правильным. И вот уже семь с половиной лет в Европе и колониях идет Война за австрийское наследство. Мы из нее выпали после избиения Швеции, но вот волею Матушки и стараниями Бестужева снова в ней участвуем.

Вижу гордость в глазах эрцгерцогини. Все же первыми ее приветствуют немцы. Елизавета ни за что бы мне не дала даже потешную роту в Ораниенбауме из голштинцев учинить. Но в своем-то Гольштейн-Готторпе я сам уже себе хозяин. Да и в Южной Карелии у меня собственное ополчение. Потому следующие в строю добровольцы из Борго. А потом еще поляки Понятовского. Он ведет хоругвь на свой кошт. Дальше же русские богатыри. Уставшие, но довольные.

Ни одну мою часть Лиза не подпустит к Петербургу и на сто верст. Даже мои кирасиры под присмотром. Скажу ли я когда-нибудь свое Alea jacta est?^[4]Я не знаю. И Матушка не знает. Сама она уже однажды так сказала.

Позади тысяча двести верст зимнего похода. Шли мы споро, готовились долго. В самую стужу. Но потерь почти нет. Медслужба отлажена, питание полевыми кухнями и теплые палатки тоже. Но все равно трудно вести через заснеженную Литву и Польшу сорок тысяч солдат. Пусть они кто на лыжах, а кто и конный. Лыжные отряды всегда в нашей армии были. Но вот чтобы столько… Два года лыжи гнули, много ясеней извели. Потом учили. Колонной ходить. Валенки опять же. Дефицит пока. Но мы старались. Даром я, что ли, войлоком для термосов занимался?

Понятно, что на всех навалять не смогли. Потому пехота у меня обута кто в валенки, кто в бурки, кто в пимы. Поверх еще гетры из пропитанной льняным маслом и воском парусины. Прокладчики лыжни в унтах. У кавалерии сапоги и шерстяные носки. Артиллеристы и обозники, едущие в основном на санях, в валенках. Ну и те, кто в лазарете – тоже. В дедовых башмаках у меня зимой никто не ходит. Шапки, варежки, шарфы, шинели, бушлаты, стеганки, тегеляи… В общем, что смогли. Обмороженные, впрочем, были. Как и покалеченные. Болезных отправляет сейчас домой граф Михаил Бестужев-Рюмин, наш посол в Польше. Он нашим высланным вперед квартирмейстерам и интендантам сильно подсобил. И артиллеристам. Пушки, кроме новых, мы тоже начали раньше основных сил выдвигать. Под защитой моих кирасиров.