Онлайн книга «Скитальцы»
|
Господин ректор выразил Тории соболезнование – та приняла его со сдержанным достоинством. Кабинет отца стал ее кабинетом, и она проводила долгие часы под стальным крылом, разбирая бумаги Луаяна и в особенности – рукопись; Амулет Прорицателя по просьбе Эгерта был спрятан в месте, известном ей одной: Солль не хотел знать тайну, и Тория, покусав губу, уважила это его желание. Встретив Торию в коридоре, студенты приветствовали ее почти с таким же почтением, как прежде декана. Эгерт следовал за ней неотступно, и все уже знали, что сразу по истечении срока траура он станет ей мужем. Никому не пришло в голову удивляться выбору Тории – за Эгертом молча признали право на исключительность. В один из дней наследница Луаяна собрала студентов в Большом Актовом зале. Спустя час университет превратился в кипящий котел, ибо Тория, впервые поднявшись на кафедру, спокойно и просто поведала всем правду о преступлении служителей Лаш. Страсти накалялись и накалялись, кто-то призывал выходить на улицы, кто-то звал громить Лаш, кто-то вспомнил Лиса: прав был, бедняга, не любил плащеносцев, уж он бы показал им теперь! Господин ректор, побледневший до самой лысины, едва сумел удержать подопечных от бунта. Тория призвана была в ректорский кабинет, и беседа длилась долго. Эгерт видел, каким растерянным казался ректор, когда, стоя на пороге кабинета, качал вслед Тории лысой головой: — Не думаю… Не думаю, дитя мое, что рассказанное вами подлежит огласке… И потом, доказательств ведь нет, а… Не думаю… Воздержитесь, прошу вас, от преждевременного… Не стоит. Вот так… Ректор говорил и говорил, а Тория уже уходила, держа голову непривычно низко. — Он боится, – с горечью сказала она, закрывая за собой и Эгертом двери отцовского кабинета. – Не хочет… Не верит, в конце концов. Думает, что я обезумела от горя… А в городе теперь считают, что это служители Лаш остановили Окончание времен неустанными обрядами, ритуалами и молениями своему Привидению… Уже собирают деньги на новый памятник Лаш – каково? — Не понимаю, – сказал Эгерт беспомощно, – столько трупов среди их же воинства… На что они надеялись? Тория мрачно усмехнулась: — Помнишь, что говорил отец? «Злобный ребенок, поджигающий дом, свято уверен, что его-то игрушек огонь не коснется…» Неожиданно для себя она осеклась, будто горло ее сдавила цепкая птичья лапа. Воспоминание об отце оказалось непосильным; отвернувшись от Эгерта, она долго молчала, и подрагивавшая ладонь ее бездумно гладила страницы раскрытой рукописи. Эгерт едва удержался, чтобы не броситься к ней с утешениями, – сейчас они были бы неуместны. Он просто молча смотрел, и вместе с жалостью к горевавшей Тории и привычным страхом за свою шкуру в душе его нарастало иное, более сильное, пожалуй, чувство. — Тор, – сказал он наконец так осторожно, как только мог, – я знаю, то, что я скажу, тебе не понравится… Но я просто повторю тебе слова нашего ректора: не стоит… связываться с Лаш. Вот и все, теперь можешь ругать меня… Она медленно обернулась. Губы ее, стиснутые в ниточку, побелели, а взгляд сузившихся глаз заставил Эгерта отшатнуться. Он хотел объяснить, что движет им не просто страх, что память Луаяна дорога ему так же, как и Тории, что убийцы ненавистны ему не меньше, но что орден Лаш полон безумцев и ни перед чем не остановится, и, затевая с ним войну, Тория становится на лезвие бритвы, а для него, Солля, нет в мире ничего дороже ее жизни… Однако Тория молчала, в глазах ее стоял холодный упрек, и под этим взглядом Солль никак не мог собрать в связную речь все свои мятущиеся мысли. |