Книга Скитальцы, страница 290 – Марина и Сергей Дяченко

Никто из тех, кто вывалил тогда на улицы и площади, не знал еще подобных праздников. Незнакомые люди обнимались и плакали друг у друга на плечах, плакали от радости внезапно подаренной жизни, той сладкой жизни, с которой многие уж было распростились. Вчерашние смертники, они пьянели от одного только сознания, что завтра будет новый день, а за ним еще, и придет весна, и родятся дети… Смеющиеся женщины в растерзанной одежде радостно давали насладиться своей любовью – а любили они всех на свете, даже калек, и нищих, и бродяг, и стражников, юнцов и стариков. Четырнадцатилетние мальчишки становились мужчинами прямо на улице, а потом их счастливые избранницы, заливисто хохоча, терялись в толпе. Неистовый, сумасшедший праздник обезумевших от счастья людей обернулся еще несколькими смертями – кто-то утонул в канале, кого-то задавили в толпе; смерти прошли незамеченными, потому что в те дни на улицах города верили в бессмертие.

Башня Лаш безучастно взирала на безумную пляску выживших – двери ее и окна по-прежнему были замурованы, и ни один дымок не поднимался над остроконечной крышей. Истерическое веселье утихло понемногу, и вот тогда по городу поползли слухи.

Окончание времен – будет или уже нет? Откуда явился Мор, зачем он явился, почему ушел? Что скрывают замурованные двери обиталища Лаш? Почему плащеносцы не разделили общую судьбу, скрывшись за стенами, и что будет теперь? Люди перешептывались, поглядывая на Башню кто опасливо, кто злобно – ведь невесть откуда донеслись голоса, утверждавшие, что именно служители Лаш накликали беду. Поговаривали даже, что это они наслали на город Мор, а сами спрятались за прочными стенами; говорили, что великий маг, бывший деканом в университете, пропал неизвестно куда в самый день окончания Мора и что теперь его дочь обвиняет во всех смертях плащеносцев. Горожане волновались, переглядывались, не верили; Башня не спешила опровергнуть будоражившие город слухи, и обращенные к ней взгляды становились все угрюмее. Уже готовился, вопреки увещеваниям бургомистра, приступ с ломами и кирками – когда в один из дней каменная кладка дверей рухнула, пробитая изнутри.

Эгерт, который в тот момент оказался в библиотеке, передернулся, ощутив глухой тяжелый удар о дрогнувшую землю. Из окна ему отлично видно было, как толпа, окружавшая Башню, подалась назад, будто отброшенная порывом ветра.

В черном проломе стояла невысокая серая фигура с белой, как луна, всклокоченной головой.

…Из всех воинов Лаш в живых осталось меньше половины. Тела погибших плащеносцев лежали перед Башней, лежали длинными рядами, и широкие капюшоны укрывали мертвые лица до подбородка. Живые служители стояли так же неподвижно, и капюшоны так же падали им на лица, и ветер с одинаковой ленцой теребил одеяния тех и других.

Эгерт не слышал, что говорил Магистр, – страх помешал ему приблизиться. Толпа молча внимала; в переливах Магистрова голоса, в самых патетических местах его речи ухо Солля улавливало короткое «Лаш!», и тогда люди вздрагивали, невольно опуская головы. Потом Магистр замолк, и толпа разбрелась – покорная, притихшая, будто погруженная в разгадывание заданной Магистром загадки.

Прошло несколько недель; оставшиеся в живых студенты радовались, встречаясь на пороге университета, но после бурных объятий и приветствий обычно следовало неловкое молчание: расспрашивая о судьбе друзей, легко было получить самое печальное из всех возможных известий. Университет, как бы то ни было, оживал; весть о смерти декана передавалась шепотом, и многие вздрагивали, заслышав ее, а многие и тосковали, и потому тянулись к Тории, желая разделить ее горе.