Книга Следы в высокой траве, страница 104 – Татьяна Полякова, Анна М. Полякова

Корнеев подошел к ней и не торопясь разложил перед ней снимок часов, найденных среди костей, фото, которое мы с Ленкой умыкнули из библиотеки, отпечаток ботинка, который был обнаружен возле тела Рогова.

Тамара смотрела на копии так, будто они были сделаны не сегодня, а много лет назад и все это время просто ждали, когда их наконец положат перед ней на стол. Она не притронулась ни к одному листу. Только медленно подняла глаза на Корнеева.

— И что? – спросила она тихо. – Вы хотите, чтобы я удивилась?

— Я хочу, – так же спокойно ответил он, – чтобы вы перестали делать вид, будто это все не имеет к вам отношения.

— Ко мне? – она горько усмехнулась. – Или к нему?

Корнеев не отводил взгляда.

— Начните с того, что вам самой не противно отрицать.

Тамара посмотрела на фотографию часов, и в этом взгляде было что-то страшнее самого громкого крика.

— Вы их узнали, – спокойно сказал Корнеев без вопросительной интонации.

Она взглянула на него так, словно только сейчас вспомнила, что мужчина тоже находится в комнате рядом с ней.

— Конечно, узнала, – ответила Тамара после паузы. – Это часы моего отца.

Ленка шумно втянула воздух, но, на мое счастье, промолчала.

Женщина опустилась на стул и вдруг стала выглядеть старше лет на десять.

— Я долго думала, что, может быть, ошиблась, – сказала она, глядя в стойку. – Что детская память – вещь ненадежная, что я накрутила себя потом. На фоне слухов и многочисленных разговоров. Помню, как мать плакала и как отец запил после этого сильнее прежнего.

— После чего? – мягко спросил Корнеев.

Признаться, таким я видела его впервые.

Она не сразу ответила, губы ее дрогнули.

— В день моего двенадцатилетия, – произнесла Тамара наконец. – Это было вечером, после того, как гости разошлись. Я помню, потому что мать еще ругалась, что я шатаюсь где ни попадя и испачкаю платье, велела переодеться, но мне так хотелось подольше побыть именинницей.

Она закрыла глаза, и голос ее стал глуше, будто доносился не из комнаты, а из того самого дня.

— Я побежала к амбару, там всегда было интересно, одинаково маняще и устрашающе одновременно. Рядом лес, пруд – все видно и одновременно ничего. И тогда на подступах я увидела отца, да не одного, он ругался с Киселевым. Я тогда уже знала, что эти двое не ладят, по обрывкам родительских разговоров в кухне, когда те думали, что мы с сестрой уже спим.

— Вы уверены, что это был Киселев? – спросил Корнеев.

— Уверена, – отрезала Тамара. – В деревне все друг друга знают, даже дети. А уж если двое мужиков орут так, что слышно через поле, – тут и слепой разберет, кто с кем.

Она сглотнула.

— Они сначала просто кричали, я и слов-то не помню, только обрывки фраз про деньги и про учет. Про то, что кто-то кому-то все испортит. Потом послышался страшный звук, – Тамара закрыла лицо руками. – Будто отсыревшие дрова рубят. И после этого я слышала только голос отца. Тогда, ребенком, я еще подумала: и что это Киселев, которому только дай волю поразглагольствовать, замолчал.

Все мы смотрели на женщину с разными мыслями, но одинаковыми эмоциями: смесью жалости, злости и осуждения.

— И вы никому не сказали, что это видели? – уточнил Егор.

Тамара усмехнулась – устало, почти беззвучно.

— Я была двенадцатилетней дурой, испугалась и убежала домой, в комнату к сестре. А ночью встала, чтобы налить воды, и слышала, как мать в комнате спросила у отца: «А где часы, Петь?» Он сначала ничего не ответил, а потом я услышала, как что-то разбилось. Должно быть, швырнул пивную кружку о пол или, еще хуже, о стену.