Книга Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3, страница 331 – Константин Соловьев

Гомункул дернулся несколько раз, с ненавистью глядя на нее. Это была ненависть, Барбаросса знала это совершенно точно. Его лицо не успело сформироваться, оно представляло собой лишь бугристой комок плоти с парой холодных выпученных глаз, но она прожила на свете шестнадцать долгих лет и, черт возьми, могла узнать ненависть в любом из ее миллионов оттенков.

— Чего ты хочешь, ведьма?

Барбаросса оскалилась. Света от ближайшего фонаря было достаточно, чтобы она увидела в отражении бутылочного стекла свое собственного лицо – переплетение шрамов, похожее на дьявольскую маску. Это не умерило ее злости, напротив, разожгло, превращая маленький каминный уголек в ровно гудящий жар.

— Хочу, чтобы ты сплясал ригодон[3]! И не так жалко, как пляшут в Миттельштадте, а по-настоящему, выкидывая коленца! Хочу, чтобы ты сожрал дохлую крысу у меня на глазах! Хочу…

Гомункул дернул головой.

— Довольно, - буркнул он, - Не хочу, чтобы ты истощала чрезмерным напряжением свою и так небогатую фантазию. Чего ты хочешь?

Это было капитуляцией, но Барбаросса не ощутила удовлетворения, которое обыкновенно испытывала после схватки. Смешно сказать, схватка – с существом, которое не смогло бы побороть даже один ее палец…

— Во-первых, с этого момента и впредь ты будешь обращаться ко мне уважительно и достойно, как вассал обращается к сеньору.

Личико гомункула скривилось.

— Так тебе не терпится стать моей хозяйкой?.. Чертовски мило. Может, еще усыновишь меня? Обещаю, я буду самым любящим и верным дитем в этом трижды блядском городе и…

Барбаросса поднесла склянку с уксусом к горлышку сосуда и уронила вниз каплю. Одну-единственную каплю, но гомункул вздрогнул, точно услышал, как трескается стекло его обиталища. Крохотные ручки испуганно дернулись, не обремененный зубами рот несколько раз широко раскрылся, демонстрируя серо-алое нёбо, украшенное крохотными язвами.

— Черт! Хватит! Не надо!

— Ты будешь обращаться ко мне уважительно и достойно, как вассал обращается к сеньору, - терпеливо повторила Барбаросса.

— Буду, - гомункул ожесточенно потер ручками глаза, - Черт, буду. Буду именовать тебя «госпожа ведьма», если тебе так угодно. Хоть бы и «госпожа герцогиня»…

— Достаточно будет называть меня по имени, Барбароссой.

— Хорошо… Барбаросса.

— Смышленый малец, - Барбаросса одобрительно погладила сосуд по стеклянному боку, - Сколько бы нам ни осталось времени, ты будешь вежлив со мной, обходителен и учтив. С этим все ясно. Второе…

— Что?

— Ты расскажешь мне все о существе, которого называют Цинтанаккар. Прямо сейчас. Все, что тебе известно. Все, что ты знаешь. И если утаишь хоть что-то, поверь, будешь отчаянно в этом раскаиваться, чувствуя, как уксусная кислота разъедает твое мягкое тельце.

Гомункул нахмурился. Барбаросса не имела ни малейшего представления о том, как ему удаются гримасы, его лицо явно не достигло той стадии, на которой формируются мимические мышцы, рыхлая кожа плотно прилегала к костям раздувшегося черепа. Но каким-то образом ему удавалось вполне сносно передавать одной мимикой человеческие эмоции.

— Я расскажу, - согласился он, - Но не жди от меня слишком многого, ведьма… То есть, Барбаросса.

— Согласна и на ведьму, - буркнула Барбаросса, - Выкладывай.

Гомункул поежился в банке. Точно ему на миг, несмотря на толстое стекло и слой питательной жидкости, передался холод вечернего броккенбургского ветра, беспокойно шныряющего в подворотнях, точно ищущий добычу головорез.