Книга Прайм-тайм, страница 45 – Максим Шаттам

— Мне это не нравится, – призналась она откровенно.

— Понимаю. Это неприятно. Вот что мы сделаем, чтобы быть на равных. Я – Янис Амар, через неделю мне стукнет тридцать два. Я всегда мечтал заниматься тем, чем занимаюсь. Только военная карьера, никаких дипломов, в школе учился через пень-колоду. Обожаю движение. Участвую в триатлонах, чтобы выпустить пар. У меня есть дочь, и я сейчас развожусь с женой. Что скажете?

Шарлен скривилась для вида. Но в глубине души она оценила его откровенность. Он протянул ей руку:

— Мир?

Рыжеволосая сморщила нос, но вложила пальцы в его сильную ладонь.

Сеньон, Марван, Родрик и Дан изучали записи с камер наблюдения, которые Филипп Роже загрузил на свой компьютер.

Симон за их спинами сжался, стараясь, несмотря на вздыбленное афро, занимать как можно меньше места. Шарлен и Янис обсуждали переговоры. В стороне капитан Остен и его заместитель Натэ подводили итоги по расстановке людей, организации различных контрольных зон и командных пунктов. Боб, звукорежиссер, оставался на своем месте, в стороне, – он слушал через наушники. А Ирен снова зарылась в телефон, как и Магали, которая открыла какой-то сайт.

Внезапно Кратос снова посмотрел на часы и взял со стола микрофон.

— Есть движение! – прокомментировал майор Натэ для режиссерской.

Все замерли.

Взглянув на часы вверху, Шарлен отметила, что с начала событий прошел почти час.

Кратос достал из рюкзака лист и положил на стол перед Полем. Затем заговорил в микрофон:

— Пора начинать. Дамы и господа, надеюсь, вас собралось много и вы слышите нас. Вашему любимому ведущему есть что вам сказать. Не так ли, Поль?

Голос, пугающий своей бесчеловечностью, звучал почти насмешливо.

Поль взял лист одной рукой, держа другую, перевязанную банданой, под столом, бросил на него взгляд, кивнул и поднял глаза на основную камеру прямо перед собой.

Он смотрел на мир.

Потом его губы зашевелились – он начал читать письмо.

Поль Даки-Ферран читал текст легко и профессионально, словно отрепетировал заранее. Его взгляд перемещался с бумаги на камеру в нужном ритме, чтобы донести смысл до каждого зрителя; он делал паузы именно там, где они должны быть, чтобы в памяти запечатлелись ключевые фразы, и продолжал читать без запинок:

— Дамы и господа, наш мир болен. Таков извечный цикл истории человечества – цивилизации возникают, достигают расцвета, а затем гибнут. Приходится констатировать, что наша цивилизация в Европе и Западном мире тоже рушится. Она отжила свое. Наша экономическая модель, основанная на постоянном росте, достигает апогея, и дальше возможен только спад. Эта безумная погоня за ростом любой ценой привела нас к прискорбной экологической ситуации, а наша зависимость от этого роста приведет к краху наших государств и омрачит будущее грядущих поколений. В этом состоянии неопределенности наши народы ищут прибежища в страхах, подогреваемых политиками-оппортунистами: страхе перед чужаками, страхе перемен, страхе перед открытостью…

В режиссерской Сеньон поморщился.

— Это политический захват заложников, – понял он.

— Чего, по-вашему, он потребует? – спросил Филипп Роже.

Сеньон только пожал плечами.

На экране Поль Даки-Ферран продолжал:

— Скоро наши правительства, погрязшие в долгах, не смогут больше финансировать государственную машину. Люди будут постоянно выходить протестовать на улицы – их будут толкать гнев, нужда, страх. По той же логике наши перепуганные лидеры за неимением других решений будут подавлять эти восстания силой. Конец близок, и он придет не извне, а как следствие наших страданий, нашего бунта, и прозвучит похоронным звоном системе. Тысячелетиями людьми правили страх войны, страх голода – люди боялись, что не сумеют прокормить семью, опасались эпидемий… Они не имели выбора, мирились со своей участью, своим классом, своим господином… Мы же выбирали сами и пользовались этим – мы жили в роскоши, которой даже не осознавали… Мы привыкли к излишней праздности, к иждивенчеству, к модели жизни, где нет справедливости, но все возможно, а ценности девальвированы. Мы жаловались на индивидуализм, не осознавая, что наш четко отлаженный быт работает так гладко лишь благодаря взаимозависимости всех наших коллективных усилий. Скоро протесты сломают эту модель, подточат этот невидимый цемент, и мы постепенно скатимся в хаос, предвещающий многовековые перемены. Мы были хозяевами планеты, а теперь мы будем служить другим народам, которые придут нам на смену, – так вращается колесо истории.