Книга Восемнадцать минус, страница 35 – Павел Давыденко

Мама там теперь сама как мороженое, тает, если компрессор сломается. Я слышал его гудение сквозь стену – «ввввввв» – ровно, но вдруг оно изменится? Вдруг «вуууу» снова? И она растает, разложится до зеленоватой лужи, как в моих кошмарах.

Уля закашлялась – сухо, надрывно. Потом кашель стал влажным, с бульканьем, как будто внутри нее кто-то раздувал и сдувал старый мех. Я положил ладонь ей на грудь – она вздымалась слишком быстро, слишком мелко. Ребра торчали под кожей, как у мамы в последние дни. Уля открыла глаза – мутные, блестящие. Посмотрела на нас, губы шевельнулись:

— Мам… маме холодно… А где Басик? Вы его в холодильник не кладите, ладно?

Я вздрогнул. Рита всхлипнула, прижала сестру к себе.

— Ш–ш–ш, маленькая, спи… мама в больнице, ей там тепло… Басику тоже нормально.

Но Уля повторила: «Холодно… стучит…».

И мне показалось, я слышу стук. Из сарая. Тихий, как пальцы по крышке. Тук-тук. Мама стучит, просыпается, оттаивает. Хочет выйти. «Макс, выпусти меня, сынок». Галлюцинация? Или правда? Я встал, подошел к окну, выглянул зачем-то. Показалось, что тень мелькнула возле сарая. Может, Джек? Лишь бы не дядя Вася.

Рита шептала Уле: «Дыши, солнышко, дыши». Уля закашлялась снова – теперь с хрипом, как будто легкие рвутся. Выгнулась дугой, потом обмякла. Дыхание стало свистящим, каждый вдох – как через соломинку в густом киселе. Губы посинели. Я сунул фонарик в рот ей – язык отек, горло красное, в белых налетах.

— Рит, она не дышит нормально. Смотри.

Рита наклонилась, послушала. Потом отшатнулась.

— Хрипы… как в прошлом году… только хуже…

Мы перевернули Улю на бок – она захлебнулась, закашлялась снова. Слюна с мокротой потекла по подбородку. Рита вытерла рукавом, сама заплакала тихо, без всхлипов. Я побежал на кухню, налил воды, растолок парацетамол в ложке – руки дрожали, порошок сыпался на пол. Вернулся, попытался влить – Уля не открывала рот, только хрипела. «Мама замерзла… мороженое…». Ее слова? Или мои мысли? Мама обещала мороженое всем нам, когда поправится. «Ванильное, с шоколадом, как вы любите». А теперь она в морозилке, замерзшая, как эскимо. Если Уля умрет – мама зря там лежит. Все зря.

Под утро, когда небо посерело, Уля закашлялась кровью. Крошечная капля на простыне – ярко–красная, как клюква, которую мама ела из вазочки. Еще одна. И еще. Кровь стекала по подбородку, пачкала простыню. Уля не просыпалась – только хрипела слабее, слабее.

Рита подняла телефон. Пальцы у нее дрожали.

— Я звоню.

— Подожди… – начал я, но голос сорвался. Стук в сарае усилился в голове. Тук-тук. Мама зовет. «Спаси Улю, Макс. Или я сама выйду».

Рита уже набирала 103. Я смотрел, как она прижимает трубку к уху, и понимал: это конец. Не Улин, а наш. Конец всему, что я пытался удержать.

Рита стояла посреди кухни, телефон прижат к уху так сильно, что костяшки побелели. Голос у нее дрожал, но слова вылетали четко, как будто она репетировала это тысячу раз.

— Да… девочке восемь… дышит плохо… хрипы… кровь была… да… адрес…

Я рванул к ней, схватил за запястье.

— Рита, положи! Положи!

Она вывернулась, плечом оттолкнула, глаза дикие.

— Улица Лесная, тридцать семь… частный сектор… да, ждем… спасибо…

Я дотянулся до телефона, но она уже сбросила вызов и сунула его в карман джинсов. Мы стояли нос к носу, тяжело дышали. Уля на диване хрипела, как будто внутри нее кто-то раздувал и сдувал старый мех.