Книга Брак ради мести. (не) Растоптанная жена, страница 97 – Анна Кривенко

Последнюю фразу я бросила своему пожилому кучеру, и двуколка покатилась по мостовой.

Мне было очень-очень тяжело. Сердце словно разорвали на части. Да, Егор не был моим возлюбленным, но менее больно от этого не стало. Однако я не проронила ни единой слезы. Хватит. Хватит уже рыдать о потерях. Надо выбираться из этой жизненной западни, несмотря ни на что…

Пока ехали в двуколке из города к моему дому, во мне произошла глубокая перемена. Да, остатки надежды и веры в людей окончательно умерли.

Этот мир научил меня одному: доверять людям нельзя. Был ли это жестокий урок? Возможно. Но сейчас я так не думаю. Доверчивость — не самое полезное качество.

Хорошо бы вместо доверчивости научиться прощать. Егора я прощаю. Он всего лишь глупый, неправильно воспитанный человек. Его лицемерие — плод ошибок родителей. Но доверчивой я больше никогда не буду. Иначе вновь окажусь у разбитого корыта.

Странным образом предательство сделало меня сильнее. Наверное, потому что я осознала: надеяться в этом мире могу только на себя. Поэтому, когда двуколка остановилась у дома, из неё вышел уже другой человек.

Но не успела я пройти и нескольких шагов, как навстречу поспешила Алевтина Фёдоровна.

— Девонька… госпожа, простите, вам письмо! — воскликнула она, протягивая конверт.

Я удивилась. Письмо? Но от кого? С тревогой взяла конверт. Неужели от Горбунова с его угрозами? Подавив внутреннюю панику, я раскрыла его.

Достала лист бумаги. Аккуратный мелкий почерк сообщал: мои родители… точнее, родители Виктории, скоропостижно скончались. При каких обстоятельствах — не сказано.

Небольшое поместье, не слишком богатое, но вполне обеспеченное, теперь переходило ко мне. И я, как единственная хозяйка, должна была немедленно туда вернуться.

Письмо выпало из моих рук. Я застыла, уставившись в одну точку.

Нет, я совершенно не горевала о родителях Виктории. Они были для меня чужими людьми. И туманные воспоминания о них из её памяти не добавили мне доброго отношения к ним.

Но эта перемена в жизни настолько меня шокировала, что я несколько мгновений не могла пошевелиться. А Алевтина Фёдоровна, решив, что я сражена горем, схватила меня под локоть и осторожно повела в дом.

— Ну что вы, что вы! Дурные новости, да? Не волнуйтесь так. Всё образуется, — бормотала она, стараясь меня приободрить.

Она привела меня на кухню, сунула в руки горячий напиток и свежие булки, тяжело выдохнула, и я наконец-то пришла в себя. Всё-таки хорошая она женщина. С Егором не соврала. И сейчас заботится от всего сердца.

Я подняла на неё взгляд и спросила:

— А вы не хотите поменять место работы?

* * *

Поместье родителей Виктории оказалось не таким огромным, как у Игоря Степановича, но всё же довольно симпатичным. Правда, в некоторых местах оно выглядело запущенным и требовало ремонта: кое-где облупилась штукатурка, фасад утратил свежесть, а крыша местами протекала.

Сад, когда-то ухоженный, теперь выглядел мрачновато: заросшие аллеи, давно не стриженные кусты и увядшие клумбы напоминали о том, что хозяева мало заботились о красоте. Само здание казалось величественным, но мрачным, словно пропитавшимся печалью. Слуги, вышедшие встречать меня, стояли со скорбными лицами, и в их глазах читалась тяжесть утраты.