Книга Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя, страница 96 – Алекс Скай

Сначала ей показалось, что это остаток ночного разговора с Лирой, то самое тихое детское: «А дом может быть полным, если в нём есть место для того, кто однажды ушёл, но вернулся другим?» Вопрос остался в комнате, в её груди, в шелесте белых ветвей за окном. Эвелина так и не ответила. Не потому, что не хотела, а потому, что честный ответ ещё не вырос в ней до слов.

Но теперь тишина была иной.

Не тревожной.

Ожидающей.

Она поднялась, набросила шаль и подошла к окну. Над садом ещё лежала прозрачная предрассветная мгла. Ивы стояли неподвижно, их белёсые стволы проступали в полумраке, будто дом выставил вдоль аллеи собственную стражу. У ворот никого не было. Двор пустовал. Только на лавке под кухонным окном лежала аккуратно сложенная ткань, которой ночью Каэль накрывал доски.

Он ушёл до рассвета.

Не попрощался.

Не вошёл.

Не оставил записки.

И почему-то именно это не задело, а успокоило. Он не стал превращать свой уход в маленькую драму, не попросил благодарности за проведённый вечер, не искал мгновения, в котором Эвелина должна была бы смягчиться от его одиночества. Он просто сделал то, что обещал: помог и ушёл.

Дракон, который научился ждать.

Эвелина коснулась пальцами прохладного стекла и вдруг улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы этого не увидела даже комната.

Снизу донёсся грохот.

Потом голос Миры:

— Савер, если ты сейчас скажешь, что это упало само, я запишу тебя в книгу расходов отдельной статьёй: «непредвиденные разрушения в человеческом обличье».

— Оно почти само! — обиженно крикнул Савер.

— «Почти» — это когда чашка треснула от возраста. А когда ты поставил на край стола три подсвечника, мешок муки и свой локоть, это называется талант.

Где-то засмеялся Рен.

Лира тоже.

Эвелина закрыла глаза на мгновение и позволила этому смеху войти в себя. Дом был полон. Не потому, что в нём не осталось пустых комнат. Пустые ещё были. Восточное крыло пахло сыростью, северная галерея ждала ремонта, в библиотеке один шкаф держался на честном слове и упрямстве Томаса. Но дом был полон голосами тех, кто больше не боялся занимать место.

Когда она спустилась, в большой гостиной уже царил беспорядок, достойный нового крылатого Дома.

На длинном столе лежала раскрытая родовая книга Белой Ивы. Её вынесли из нижнего архива на рассвете — тяжёлую, в белой потёртой коже, с пустыми страницами после имени леди Аделины. Рядом мастер Орт раскладывал листы, спасённые из северной башни, и новые свитки Совета. Он то и дело поправлял очки, которые сползали на нос, и выглядел так, будто одновременно боялся испачкать древнюю книгу и пропустить завтрак.

Брина принесла миску с горячими лепёшками и поставила её прямо между свитками.

— Бумаги бумагами, а дети не будут ждать, пока родовая память соизволит проголодаться.

— Госпожа Брина, — осторожно сказал Орт, отодвигая край свитка от пара. — Это документы Совета.

— Вот пусть Совет и радуется, что рядом с ними впервые лежит что-то полезное.

Мира, сидевшая во главе стола, не поднимая головы от списка, сказала:

— Я это запишу.

— В расходы? — спросил Рен.

— В историю.

Лира сидела рядом с книгой, прижав к себе фарфоровую чашку с белыми ветвями. На ней было простое голубое платье, которое Брина перешила из старого платья Эвелины. Рукава всё ещё были чуть длинноваты, но девочка держалась в них с такой осторожной гордостью, будто на ней не ткань, а первый собственный выбор.