Книга Брошенная жена дракона. Хозяйка сиротского замка, страница 59 – Диана Фурсова

«Отдельно: узнать, кому принадлежала серая метка опеки».

Огонь в очаге поднялся.

На стене над списком «срочно» проявилась новая тонкая линия. Она не вела к главной кладовой. Пока нет. Она обвела слово «фонари», потом «еда», потом «дети», а после остановилась у пустого места под новыми записями.

Нисса прислушалась.

— Он говорит, что свет теперь наш.

Руф поднял голову.

— А дорога?

Авелия посмотрела на тёплый огонь, на монеты, на Тарвена у двери, на детей за столом и на замок, который впервые принёс не только память, но и заработок.

— Дорога, — сказала она, — пока ещё спорная.

Элмар нахмурился.

— А дом?

Она закрыла книгу.

— А дом уже начал отвечать.

За стенами Каменный Сиротский тихо загудел.

И далеко у переправы три тёплых фонаря горели в снегу, показывая путь тем, кто хотел вернуться, и предупреждая тех, кто пришёл бы забрать.

Письмо Орвейна пришло вместе с первым настоящим заказом.

Это было почти смешно, если бы Авелия за последние дни не отвыкла смеяться над тем, что может обернуться бедой. Ещё утром Каменный Сиротский жил редкой, осторожной радостью: Дарон вернулся из деревни не с пустыми руками, а с двумя мешками муки, связкой лука, тёплой тканью, свечами, гвоздями, солью, овсом для лошадей и тремя новыми заказами на тёплые фонари.

Жемчужное платье ушло.

Алые шпильки тоже.

За них дали меньше, чем стоила прежняя гордость Авелии в доме Салкрестов, но намного больше, чем стоило её молчание. Поэтому, когда Дарон выложил на большой кухонный стол муку и дети смотрели на мешки так, будто в дом внесли целую весну, Авелия не почувствовала ни сожаления, ни боли.

Ткань, которую она носила в день унижения, наконец стала хлебом.

Тави первым делом сунула пальцы в новый отрез серой шерсти и заявила, что из него можно сделать две пары тёплых штанов, один жилет и, если «кое-кто не будет резать без спроса», ещё накладки на рукава. Сай забрал гвозди на учёт и пересчитал их три раза, потому что, по его словам, деревенский кузнец положил «слишком ровное число, чтобы ему сразу верить». Элмар записывал в книгу доходов: что продано, что получено, что надо отложить в запас, а что пустить в работу. Нисса сидела у очага и тихо слушала, как замок переваривает новую сытость. Руф, получив маленький мешочек овса, сначала решил, что это еда для лошади Тарвена, потом уточнил, нельзя ли дать лошади имя, потому что «если она будет жить у нас ещё хоть день, ей неприлично быть просто лошадью».

Тарвен на это ответил, что у лошади имя есть.

— Ворн, — сказал он.

Руф нахмурился.

— Он сам сказал?

— Нет. Я назвал.

— А ему понравилось?

Тарвен посмотрел на вороного коня, видного через открытые двери двора, потом на малыша.

— Он не возражал.

— Это не то же самое, — серьёзно сказала Нисса.

И впервые за утро Тарвен не нашёлся, что ответить.

Авелия уже собиралась записать новый список работ по мастерской тёплых фонарей, когда ворота во дворе коротко ударили один раз.

Не тревожно, как при появлении Тарвена.

Не тяжело, как при чужой угрозе.

Сухо.

Недовольно.

На столе дрогнула чернильница. Огонь в очаге прижался ниже. Дети замолчали так быстро, будто кто-то оборвал тёплую нить разговора.

Дарон, стоявший у мешков с мукой, поднял голову.

— Посыльный.

Авелия посмотрела на него.