Книга Дознание брошенной жены. Мой муж убил моего мужа, страница 86 – Ангелина Сантос

Именно так иногда начинается война.

Когда они ушли, Кассиан задержался у двери. Мы остались одни, если не считать дома, который слушал.

— Вы думаете, Совет позволит вам расторгнуть опеку? — спросил он.

— Я думаю, Совет не захочет обсуждать это в коридоре.

— Вы унизите себя.

— Меня уже унижали. Я пережила.

— Вы заставите весь город снова произносить имя Дамиана Орсо рядом с вашим.

— Пусть произносит. На этот раз я буду стоять не молча.

Он смотрел на меня так, будто впервые видел не вдову, не жену, не носительницу дара, а человека, которого не удалось окончательно рассчитать.

— Вы пожалеете, Алеста.

— Возможно. Но это будет мое сожаление, а не чужое решение.

Кассиан вышел.

К вечеру пришел ответ Совета.

Не через домовую канцелярию. Не через Кассиана. Его принес младший судебный пристав в синей ленте, и даже стражи у дверей не посмели его остановить. Пристав вручил бумагу лично мне, дождался моей подписи и поклонился с той сухой вежливостью, которая принадлежала не человеку, а учреждению.

Я раскрыла лист при Кассиане. Он стоял рядом и уже знал, что там, но хотел увидеть мое лицо.

Совет клятв принимал мое ходатайство к срочному рассмотрению.

Заседание назначалось на следующий день.

Мое присутствие было обязательным.

Присутствие магистра Кассиана Террана — тоже.

Я опустила лист. Сердце билось быстро, но ровно. Не от надежды. Надежда была слишком мягким словом для того, что я чувствовала.

— Завтра, — сказал Кассиан, — вы поймете, что открыли дверь не туда.

Я сложила бумагу по линии печати.

— Нет. Завтра я впервые войду в дверь сама.

Ночью я достала письмо Дамиана еще раз и положила ладонь поверх строк.

Я не простила его.

Не оправдала.

Не превратила в святого, которого удобно оплакивать.

Но я больше не была брошенной женой, которую можно заставить стыдиться собственной боли. Теперь эта боль стала частью дознания. И если Кассиан когда-то решил, что женщину легче всего победить чужим именем, завтра я собиралась доказать ему обратное.

Зал Совета клятв был построен так, чтобы человек, вошедший туда, сразу вспоминал: его частная жизнь давно стала государственным делом.

Высокие стены, светлые плиты пола, семь кресел судей под гербовой резьбой, длинные столы для сторон и узкие места для свидетелей. Ничего лишнего. Никаких цветов, никаких мягких драпировок, никакой возможности сделать вид, что здесь говорят о чувствах. Здесь любовь превращали в договор, верность — в печать, а семейную боль — в строку протокола.

Я вошла под руку с Кассианом.

Со стороны это выглядело правильно: муж сопровождает жену на срочное заседание. Его ладонь лежала поверх моей руки легко, без давления. Но я чувствовала, как под рукавом у меня тянет кожу временная печать на кольце. Артефакт оставался при мне, и именно это раздражало Кассиана сильнее, чем он показывал.

— Еще не поздно отозвать ходатайство, — сказал он тихо, пока пристав отмечал наши имена.

— Поздно было подписывать мой надзор без моего согласия.

— Вы снова выбираете красивую формулировку вместо разумной.

— Нет. Я выбираю ту, которую можно внести в протокол.

Он чуть склонил голову, будто уступил мне право на последнюю фразу. Но я уже знала: Кассиан уступал в мелочах только тогда, когда собирался забрать главное.