Книга Изгнанница, страница 3 – Наталия Леонова

Прием тянулся долго. Придворные подходили, кланялись, произносили положенные фразы. Императрица отвечала вежливо, но без тепла — она устала от этой вечной игры. Анастасия следила за каждым движением, готовая подать платок, поправить шаль, поднести нюхательную соль. Ее ноги гудели от стояния на одном месте, но она не позволяла себе даже вздохнуть.

Когда прием закончился, императрица ушла в свои покои, а фрейлины разошлись по своим делам. Анастасия направилась в комнату, где хранились бумаги — нужно было разобрать корреспонденцию, ответить на несколько писем от имени императрицы.

В коридоре ее догнала Мария.

— Настя, постой.

Анастасия остановилась, повернулась. Мария выглядела возбужденной — глаза блестели, на щеках горел лихорадочный румянец.

— Что?

— Ты слышала новость? Императрица устраивает весенний бал. Через две недели. Говорят, будет весь двор.

— Слышала, — ответила Анастасия. — И что?

— Говорят, будет весь двор. И великий князь Николай Павлович тоже. Он еще не уехал в Берлин.

— Мне все равно, — сказала Анастасия, хотя внутри что-то екнуло от нехорошего предчувствия.

Мария усмехнулась — той самой усмешкой, от которой у Анастасии сводило зубы.

— Конечно, тебе все равно.

Она развернулась и ушла, оставив Анастасию с неприятным осадком в душе.

Анастасия вернулась к бумагам, но мысли путались. Она не хотела думать о бале, о великом князе, о том, что Мария снова пытается ее задеть. Она просто хотела делать свою работу хорошо, быть полезной императрице и не давать поводов для сплетен.

Но при дворе это было невозможно.

Вечером, когда императрица легла спать, Анастасия вышла на балкон своих покоев. Нева блестела внизу, темная и холодная, как расплавленный свинец. На том берегу горели огни — кое-где светились окна, кое-где мерцали фонари карет. Где-то вдалеке играла музыка: доносились звуки романса, исполняемого на арфе. Петербург жил своей ночной жизнью, не зная, что Анастасия Шаховская стоит на балконе и чувствует себя бесконечно одинокой.

— Весенний бал, — прошептала она.

Она не знала, что этот бал изменит ее жизнь. Но что-то внутри подсказывало — нужно быть готовой.

Санкт-Петербург, конец апреля 1817 года. Зимний дворец.

Весенний бал был событием, которое готовили за месяц. Анастасия чувствовала это напряжение во всем: в том, как слуги бесшумно сновали по коридорам, неся подносы с хрусталем и серебром; как портные заканчивали последние примерки, сшивая платья за три бессонные ночи; как императрица становилась все тише и задумчивее. Елизавета Алексеевна не любила больших балов — они напоминали ей о том, как она сама когда-то приехала в Россию, молодой, испуганной, чужой. Но бал был необходимостью, и она готовилась к нему с той тихой покорностью, которую Анастасия научилась уважать.

За три дня до бала императрица позвала Анастасию к себе.

— Шаховская, — сказала она, перебирая шкатулки с драгоценностями. — Вы поможете мне выбрать украшения. Я хочу быть... не слишком яркой, но и не слишком скромной.

— Ваше величество, — ответила Анастасия, — вы всегда прекрасны.

Императрица слабо улыбнулась.

— Вы льстите.

— Я говорю правду.

Они провели час за туалетным столиком, перебирая жемчуга, бриллианты, сапфиры. Анастасия знала вкус императрицы — та предпочитала изящную простоту. В итоге выбрали нитку крупного жемчуга (каждая жемчужина стоила не меньше ста рублей) и небольшие серьги с аквамаринами — под цвет бледно-голубого платья.