Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 117 – Лилия Тимолаева

— У вас есть куда расти.

Он улыбнулся.

Настояще.

И я впервые позволила себе сделать то, о чём даже думать боялась среди расследований, рейсов, печатей и чужих обвинений. Поднялась на цыпочки и сама коснулась губами его губ.

Поцелуй вышел коротким. Неловким. Тёплым. Совершенно не похожим на красивую финальную сцену из книг, где герои всегда знают, куда деть руки и как дышать. Я не знала. Остен, кажется, тоже не сразу знал. Потом его ладонь легла мне на спину, осторожно, не удерживая, а поддерживая, и я вдруг почувствовала себя не чужой, не временной, не случайно занесённой снегом на край мира.

Своей.

Где-то за окнами вокзала щёлкнуло расписание.

Мы обернулись.

На главной доске, видной через стекло, появилась строка:

«Хозяйка на месте».

Ниже:

«Дом подтверждён».

Я рассмеялась.

Остен тоже. Тихо, почти неверяще.

Изнутри тут же донёсся голос Агаты:

— Если станция закончила устраивать личную жизнь на платформе, пусть возвращает хозяйку в зал! У нас люди, посуда и полсотни голодных историй!

— Идём? — спросил Остен.

Я посмотрела на платформы.

На первую — для тех, кто пришёл живым. На вторую — для тех, кто потерялся. На третью — для тех, кого вычеркнули, но не смогли уничтожить.

Последняя станция больше не была последней точкой.

Она стала дорогой.

— Идём, — сказала я.

Мы вошли в зал вместе.

И двери за нами закрылись не как преграда, а как дом закрывает дверь перед северным ветром, оставляя внутри тепло, голоса, работу, смех и путь, который теперь никто не имел права вычеркнуть.

Через месяц Последняя станция перестала выглядеть так, словно её построили для наказания особенно упрямых людей.

Нет, она не стала нарядной столичной красавицей с гладкими стенами, новыми вывесками и служащими, которые улыбаются пассажирам так одинаково, будто их этому учили под расписку. Последняя станция вообще не умела быть одинаковой. Она то скрипела одной половицей в зале ожидания, если кто-то слишком долго стоял на проходе, то зажигала левый фонарь раньше правого, то меняла местами две таблички на складе, если Тимон опять начинал спорить с багажом громче, чем с людьми.

Но теперь в этих капризах не было прежнего холода.

Зал ожидания держал тепло.

Не идеальное, конечно. У северного тепла свой характер: оно не балует, не растекается лениво по углам, а собирается у печей, под лавками, в ладонях вокруг кружек, в шерстяных шалях, на деревянных столах, где люди оставляют перчатки и письма. Но оно было настоящим. Стекла больше не покрывались инеем изнутри. Ведра под протечками исчезли. Крыша, временно залатанная людьми Каменного Брода, перестала посылать мне прозрачные намёки на то, что хозяйке полезно смотреть вверх не только в минуты вдохновения.

На стенах висели честные расписания.

Это слово — честные — Марта велела внести в станционные правила отдельной строкой. «Расписание обязуется показывать рейсы, которые есть, были, будут или очень стараются вернуться». Я сказала, что формулировка звучит как угроза, но Марта ответила, что с нашей станцией иначе нельзя. Доска расписания после этого вывела: «Формулировка принята частично», и мы решили считать это согласием.

У стола находок теперь была очередь.

Нормальная, живая, ворчливая очередь, где люди спорили, чей саквояж первым назвал хозяина, кто перепутал бирку, почему шляпная коробка отказывается ехать на южный узел и имеет ли право дорожный сундук требовать отдельное место у окна. Тимон Клеш, официально назначенный главным носильщиком Последней станции, стоял во главе всего этого великолепного беспорядка, как седоусый полководец среди чемоданов.