Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 44 – Лилия Тимолаева

— До моего возвращения из багажной кассу не открывать, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Проверим, сохраняется ли сумма без доступа.

Логично.

Слишком логично.

И всё равно мне не понравилось.

Мы пошли в багажную.

Она встретила нас запахом кожи, пыли и ночной суеты. После вагона без пассажиров там стало теснее. Тимон организовал вещи рядами, но некоторые всё равно пытались передвинуться поближе к двери. Шляпная коробка номер один стояла в деревянном ящике под лёгкой цепью и время от времени недовольно пищала.

Остен осмотрел всё.

Не трогал без спроса. Не делал вид, что магические вещи — обычный мусор. Он задавал короткие вопросы: кто внёс, где нашли, кто видел, почему эта группа отдельно, почему те вещи признаны станционными. Тимон отвечал с непривычной серьёзностью. Агата, пришедшая следом, несколько раз вставляла свои комментарии, когда речь заходила о её скатертях и кружках.

Когда дошли до чёрного хода, ведущего к старому грузовому двору, Пахом заметно сник.

Дверь была низкой, обитой железом. На полу у порога снег успел подтаять и снова схватиться тонкой коркой. Тимон показал отметины от полозьев и старые царапины на косяке.

— Здесь вывозили, — сказал он. — Не каждую ночь, но часто.

— Почему не сообщили? — спросил Остен.

Тимон выдержал вопрос, хотя ему явно было неприятно.

— Сообщали бы кому? Крамму? Он дважды присылал ответ: «Недостаточно сведений». Наяре? Она приехала, закрылась в комнате смотрителя, велела никого не пускать к багажной линии и уехала. После этого случился центральный рейс.

— Мне.

— Вы после отчёта больше не приезжали.

— Потому что станция перестала принимать мой путь.

Марта подняла голову.

— Это правда?

— Да.

Впервые за утро в зале между людьми и ревизором возникло нечто общее: удивление. Даже Агата перестала хмуриться.

— Вы хотели приехать? — спросила я.

Остен стоял у чёрного хода, положив ладонь на железную обивку двери.

— Три раза. Расписание возвращало состав к старому семафору. В отчётах это записали как сбой северного хода.

— Крамм знал?

— Крамм знал всё, что попадало в отчёты.

Он сказал это ровно, но теперь я услышала под словами то, что раньше только подозревала: Остен Грай не любил Крамма. Или, по крайней мере, не доверял ему так же легко, как столичный надзор хотел бы.

«Не верить Крамму».

Записка Наяры снова напомнила о себе.

— Значит, станция вас не пускала, — сказала я. — А ночью сама отправила уведомление.

— Или кто-то использовал станцию, чтобы меня вызвать.

— С какой целью?

— Узнаем.

Разговор оборвался так, словно он захлопнул дверь.

Мы проверили грузовой двор. Там под снегом действительно нашлись следы старых вывозов: вмятины от полозьев, куски верёвок, обломки дешёвых пломб, несколько продажных меток, похожих на ту, что была на табличке. Остен велел своим стражникам опечатать ворота до дальнейшей проверки. Я внесла это в журнал. Пахом стоял рядом и мрачнел с каждой строкой.

К полудню станция выглядела иначе.

Не лучше — до лучше было далеко. Крыша всё ещё текла, печь в главном зале спорила с Агатой, стол находок занимал половину помещения, люди шептались о ревизоре, коробке Эрика и Пахоме. Но хаос начал приобретать форму. У нас были записи, свидетели, группы вещей, закрытый грузовой двор, первые деньги в кассе и семь дней вместо мгновенного закрытия.