Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 47 – Лилия Тимолаева

Я уже чувствовала этот запах.

На центральном перроне. У комнаты смотрителя. Возле коробки с печатью.

И теперь — в ящике, откуда исчезла выручка.

Я наклонилась ближе, не касаясь дерева.

В глубине пустого ящика, на самом дне, лежала тонкая чёрная крошка. Не пыль. Не уголь. Она складывалась в короткую линию, похожую на стрелку.

Стрелка указывала вниз.

Под кассу.

Обрывок записки Наяры вспыхнул в памяти так ясно, словно кто-то развернул его перед глазами.

«Если стрелка уйдёт под снег, ищи...»

Я медленно выпрямилась.

— Закрывать станцию рано, ваша светлость, — сказала я. — Её грабят изнутри. И я, кажется, знаю, где искать ход.

После этих слов в кассе стало так тесно, словно стены придвинулись ближе, чтобы тоже услышать ответ Остена Грая.

Он стоял рядом со мной, высокий, собранный, с лицом человека, который не привык хвататься за первое объяснение, даже если оно лежит прямо под ногами. Его взгляд опустился к пустому ящику, потом к тонкой чёрной стрелке на дне. Я видела, как он оценивает не мою уверенность, а саму возможность: пропавшие монеты, закрытая дверь, ключ у Селмы, запись в кассовой книге, запах грозы, указатель из чёрной крошки.

Всё это звучало безумно.

Но за последние сутки безумие стало моим рабочим окружением.

Селма стояла у порога, прижав ладони к груди. Она выглядела так, словно пустой ящик был не деревянным отделением кассы, а открытой пастью, из которой сейчас назовут её имя. Пахом в зале ожидания вытянул шею, пытаясь разглядеть происходящее. Агата уже двинулась к нам из-за буфета с таким выражением лица, что, будь у пустого ящика совесть, она бы немедленно вернула деньги.

— Ничего не трогать, — сказал Остен.

Голос у него не поднялся, но все сразу замерли.

Даже станция, кажется, прислушалась. Где-то над нами прекратила капать вода в ведро. Главная доска расписания погасла до ровной тёмной меди. Печь Агаты за буфетом перестала возмущённо потрескивать.

— Я уже тронула ящик, когда открывала, — сказала Селма и побледнела ещё сильнее. — Ваша светлость, я не брала. Клянусь путём, я не брала.

Остен повернулся к ней.

— Я не задавал вопроса.

— Но все подумают...

— Все будут думать после осмотра.

Селма закрыла рот, но её плечи всё равно дрожали. Мне стало её жалко. Не той жалостью, от которой хочется гладить по голове и говорить мягкие слова — здесь это прозвучало бы фальшиво. Скорее практической. Если человека сейчас добить подозрениями, он начнёт ошибаться, а ошибки вокруг кассы нам не нужны.

— Селма, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — вы открывали дверь при нас. Ключ был у вас. Запись в книге есть. Поэтому сейчас мы проверяем не вас, а кассу.

Она моргнула.

— Кассу?

— Да. Люди умеют воровать руками. Станция — путями. Нам нужно понять, где этот путь.

Остен задержал внимание на мне. Не одобрил, нет. Но и не оборвал. В этом мужчине была крайне раздражающая способность молчанием заставлять тебя продолжать, словно ты сама вызвалась сдавать экзамен.

Я наклонилась к ящику, не касаясь дна. Чёрная крошка лежала ровно, линией в два пальца, и указывала не просто вниз, а чуть в сторону: к передней стенке кассовой стойки, под половицы. На вид — пыль или сажа. На самом деле от неё шёл тот самый запах: воздух перед грозой, железо, мокрый камень, натянутая тишина.