Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 65 – Лилия Тимолаева

Агата прищурилась.

— А если рейс опоздал на три года?

Марта не ответила сразу.

— Я таких не принимала.

Признание прозвучало хуже любого страшного опыта. Марта, которая видела ночные вагоны без пассажиров и знала правила дверей, платформ и багажа, не знала, что делать с рейсом, задержавшимся на три года.

Станция под ногами глухо вздохнула.

Не скрипнула. Не дрогнула. Именно вздохнула, глубоко, устало, как человек, который слишком долго несёт тяжёлый чемодан и наконец ставит его на пол.

На доске появилась вторая строка.

«Ожидание продлить до рассвета».

— До рассвета, — повторил Остен.

В его голосе не было надежды. И всё же она встала рядом с ним, невидимая, упрямая, такая опасная, что мне захотелось отвести от неё глаза.

— Значит, у нас есть несколько часов, — сказала я.

— Несколько часов для чего? — спросил Тимон.

Я посмотрела на зал ожидания.

На ведро под протечкой. На стол находок. На буфет, где Агата за день сумела сделать из разрухи хотя бы рабочий угол. На кассу, где Селма держалась за новую книгу так, словно та могла оправдать не только деньги, но и её саму. На лавки, часть перевёрнутая, часть покрытая пылью. На окна, промёрзшие по краям. На пол, который давно не видел нормальной уборки, потому что станцию годами считали не домом для людей, а наказанием.

Если утром придёт рейс с теми, кто пропал три года назад, что они увидят? Дыры, холод, хаос, наши испуганные лица и стол с уликами?

Нет.

Если станция решила ждать, мы тоже должны ждать правильно.

— Для подготовки, — сказала я. — Марта, проверьте обе доски — главную и путевую. Если появится платформа, путь, номер или любое изменение, сразу говорите. Тимон, уберите стол находок дальше от входа и освободите середину зала. Всё спорное — в багажную под запись, всё связанное с расследованием — к следственному столу, но накрыть и не выставлять напоказ. Агата, мне нужен горячий завтрак к рассвету. Не на двоих, не на троих. На сколько сможете.

— На сколько «сколько»? — спросила она.

— Не знаю.

— Это моё любимое количество.

— На всех, кто может прийти.

Агата хотела возразить, но прикусила слова. Потом оглядела зал, прикидывая запасы, людей, время, печи и степень нашего безумия.

— Федю и Рика ко мне. Пусть тащат дрова. Селму — считать кружки. Злату — если она не спит, пусть принесёт из дома чистые одеяла. Тимон, если у тебя в багажной опять прячутся чужие скатерти, сейчас самое время признаться добровольно.

— После прошлой ночи у меня там прячется только чувство вины, — сказал Тимон.

— И его принеси. Пригодится для растопки.

Я почти улыбнулась.

Почти — потому что Остен всё ещё стоял у доски и не двигался. Его взгляд был прикован к строке, где три года человеческой жизни умещались в одно слово: «опоздание».

— Остен, — сказала я.

Он повернулся не сразу.

— Что?

— Вы мне нужны не у доски.

— Я вижу.

— Нет. Вы ждёте, что она напишет имя Эрика, но если она хотела бы написать, уже написала бы.

Это было жестоко. Я поняла это в тот же миг, как произнесла. Но иногда правда, сказанная мягко, звучит хуже, чем жестяная ложка по пустому котлу. Остен моргнул один раз, и в его глазах что-то закрылось.

Я шагнула ближе и продолжила уже тише, чтобы не весь зал слышал:

— Если утром придёт тот рейс, вам понадобится не только узнать брата. Вам понадобится принять людей. Живых. Испуганных. Возможно, потерянных во времени. И если это будет не он... вам всё равно придётся стоять.