Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 66 – Лилия Тимолаева

Его лицо стало резче.

— Вы думаете, я этого не понимаю?

— Думаю, вы понимаете слишком хорошо. Поэтому сейчас лучше занять руки.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я впервые не могла понять, злится он или держится. Потом Остен медленно выдохнул.

— Что вы хотите поручить мне, хозяйка станции?

Не «госпожа Локс». Не «обвиняемая». Не «назначенная». Хозяйка станции.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Не радость. Не гордость. Скорее страх перед тем, что это слово может оказаться правдой.

— Проверьте платформы, — сказала я. — И скажите, где безопаснее принимать состав. Если рассвет принесёт поезд, я хочу знать, куда ставить людей.

— Разумно.

Он взял фонарь и пошёл к выходу. У дверей остановился, не оборачиваясь.

— Наяра.

Мне пришлось напомнить себе, что он зовёт не меня. Или уже меня тоже.

— Да?

— Если строка изменится, пришлите Марту.

— Хорошо.

Он ушёл на платформу вместе с Реном.

А зал ожил.

Не сразу. Сначала люди двигались растерянно, натыкаясь на лавки, шепча вопросы, оглядываясь на расписание. Потом голос Агаты взял власть над хаосом. Она умела командовать так, что у человека не оставалось времени бояться.

— Федя! Рик! Если я ещё раз увижу, что вы несёте полено как княжескую невесту, сами пойдёте в печь вместо дров! Селма, кружки считать не глазами, а руками. Дуня, тряпку сюда. Нет, чистую. Если чистой нет, сделай вид, что она стала чистой после твоего стыда. Тимон, куда ты тащишь этот сундук? Он мешает проходу. Да, мне всё равно, что он возмущается. Пусть возмущается у стены.

— Сундук не мой, — отозвался Тимон, волоча упрямую дорожную коробку. — У него характер самостоятельный.

— У всех здесь характер самостоятельный. Поэтому станция и стоит как сирота при живых служащих.

Я взяла журнал жалоб и открыла новую страницу.

«Подготовка зала к возможному прибытию Северного рейса».

Перо чуть дрогнуло на слове «возможному». Станция, кажется, уловила сомнение: над кассой что-то щёлкнуло, и в книге появилась тонкая приписка:

«Ожидание подтверждено».

— Значит, не возможному, — сказала я. — Ожидаемому.

Я зачеркнула слово одной линией и написала заново.

Так началась самая странная ночь в моей жизни. Хотя, признаться, за последние дни это звание переходило из рук в руки слишком часто.

Мы готовили станцию к рейсу, о котором ничего не знали.

Лавки выстроили рядами ближе к печам. У стены у буфета поставили столы с горячей едой и питьём. Из кладовой достали старые одеяла, часть оказалась дырявой, часть пахла пылью, но после работы Дуни и Златы выглядела вполне прилично. Багажную освободили для вещей прибывших, Тимон навесил новые бирки и поставил Федю на входе с указанием никому ничего не хватать без записи.

Селма сидела у кассы и готовила чистые листы для учёта. После исчезновения и возвращения денег она стала относиться к записям почти священно. Каждый лист выравнивала по краю, каждую строчку проверяла, а когда перо оставляло кляксу, вздыхала так, словно это личное оскорбление порядку.

Марта каждые пятнадцать минут проверяла расписание.

Строка не менялась.

«Ожидание продлить до рассвета».

Под утро, когда глаза начали слипаться даже у Агаты, станция стала теплее.

Я заметила это не сразу. Сначала подумала, что просто набегалась между буфетом, кассой, платформой и залом. Потом увидела, как иней на окнах отступает от стекла тонкими кружевными краями. Ведро под протечкой больше не звенело: вода над ним замерла в потолочной трещине, словно станция временно решила не позориться перед гостями… Печь в зале, та самая упрямая, которая раньше дымила куда угодно, только не туда, куда надо, вдруг заработала ровно.