Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 76 – Лилия Тимолаева

Я положила ладонь на дверь.

Дерево под пальцами было тёплым. Не как живая кожа, нет. Скорее как печь после погасшего огня, где тепло ещё осталось в глубине.

— Я не знаю всего, что сделала Наяра Локс, — сказала я. — Не помню её решений, её ошибок, её врагов. Не знаю, почему она оставила мне обрывки записей и почему все считают её виновной. Но я уже приняла эту станцию. Не потому что Крамм так написал. А потому что здесь есть люди, которых вычеркнули из списков, деньги, которые уводили под пол, рейсы без имён, жители, которым не пришла помощь, и имя женщины, которое превратили в приговор. Если дневник ждёт хозяйку, то я пришла.

Тишина стала очень плотной.

Потом замок открылся.

Не щелчком. Вздохом.

Дверь отступила внутрь на ладонь, и из комнаты смотрителя вышел воздух, который три года не видел живого дыхания. В нём были пыль, бумага, потухшие угли, холодный камень, старая кожа переплётов и что-то горькое, как невысказанное прощание.

Злата у порога закрыла рот ладонью.

— Борей, — прошептала она.

Мы вошли.

Комната смотрителя оказалась не такой большой, как я ожидала. Узкий кабинет, высокий шкаф с путевыми книгами, стол у окна, железная печка в углу, карта на стене, полки с фонарями, ящики для печатей, крючки для ключей. Всё лежало под слоем пыли, но не выглядело брошенным в панике. Скорее так, словно хозяин вышел на минуту и не вернулся, а комната всё это время держала его порядок.

На столе стояла кружка. Пустая. Рядом — очки в тонкой оправе, раскрытая книга учёта и деревянная линейка. У окна висел плащ. На спинке стула — шарф, сложенный аккуратно, как складывают вещи люди, которые верят в возвращение.

Злата не вошла, но я услышала, как у неё перехватило дыхание.

— Не трогать ничего без записи, — сказал Остен.

— Я уже открыла журнал, — ответила Марта.

Агата переступила порог, огляделась и вдруг стала тише. Не мягкой, нет. Просто осторожной.

— Борей всегда держал здесь порядок, — сказала она. — Даже пыль у него, наверное, лежала по ведомости.

— Так и есть, — отозвалась Злата из коридора, и в её голосе дрогнула улыбка, почти забытая. — Он говорил: если пыль легла ровно, значит, никто не совал нос без спроса.

Тимон поставил ящик с инструментами у двери.

— Пыль ровная. До сегодняшнего дня носы держались снаружи.

Я осматривала комнату и не сразу понимала, где искать дневник.

Если станция сказала «дневник ждёт хозяйку», это не значит, что он лежит посреди стола с бантиком и табличкой. Последняя станция любила, чтобы люди заслуживали ответы. Или хотя бы правильно задавали вопросы.

На столе была путевая книга Борея. Остен подошёл к ней, но не открыл сразу.

— Разрешите?

Злата ответила из коридора:

— Открывайте. Если он три года держал её закрытой, значит, ждал не меня.

Остен раскрыл книгу.

Страницы были заполнены аккуратным почерком: даты, рейсы, погода, состояние платформ, замечания по багажу, приход и расход, жалобы, отметки о задержках. Никакой истерики, никаких суеверных заметок. Борей Корень писал так, как, наверное, и жил: тщательно, сдержанно, веря, что мир можно удержать в порядке, если не лениться записывать.

Марта склонилась рядом.

— Последняя запись за день до исчезновения.

— Читайте, — сказала Злата.

Остен провёл пальцем над строками, не касаясь чернил.