Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 78 – Лилия Тимолаева

И это почему-то ударило сильнее.

Наяра писала о станции.

Не сухо, не официально. Живо, устало, колко. Она писала, что Последняя станция «не проклята, а обижена до скрипа в балках». Что Агата Вьюн ругается с печью так, будто та её дальняя родственница. Что Тимон Клеш притворяется ленивым, но за багажную перегрызёт любого южного скупщика. Что Марта Сквозняк молчит только потому, что слышит больше других. Что Борей Корень, возможно, последний человек на северном пути, который ещё верит в порядок не из страха перед печатью, а из уважения к людям.

Я читала и чувствовала, как внутри меня что-то медленно перестраивается.

Эта женщина не была пустой злодейкой из чужих обвинений. Не была только резкой управляющей. Не была удобной виновной, которую можно отправить на край света. Она видела людей. Не всегда умела говорить с ними. Возможно, требовала, давила, не просила доверия, а ждала подчинения. Но она видела.

И писала о них так, что за каждой строчкой стояла не должность, а боль.

— Дальше, — сказал Остен.

Голос у него был спокойным, но я слышала напряжение.

Я перелистнула.

Записи становились тревожнее.

«Борей показал расхождения по багажной линии. Часть вещей проходит через Последнюю без владельцев. В книгах центрального узла эти рейсы отсутствуют. Крамм утверждает, что станция создаёт ложные маршруты, но ложные маршруты не оставляют настоящих долгов».

Следующая запись:

«Пассажирские метки без имён. Это уже не воровство. Кто-то проводит людей так, чтобы они исчезали из учёта до прибытия. Борей считает, что старый тоннель под первой платформой снова открыт. Я не могу запросить проверку официально: Крамм получит копию раньше ревизора».

Остен напрягся.

Я продолжила:

«Нужно связаться с Граем напрямую. Не через столичный надзор. Эрик Грай был прав: путь не мёртв. Его используют».

Воздух в комнате стал тяжёлым.

Остен шагнул ближе.

— Дайте.

Я передала ему дневник, но не выпустила сразу.

Наши пальцы на миг встретились на краю переплёта. Короткое касание — случайное, почти незаметное. И всё равно оно отозвалось внутри странным теплом, совсем неуместным среди пыли, тайн и пропавших рейсов.

Остен не задержал руку. Взял дневник и прочитал запись сам.

Его лицо не изменилось.

Зато я увидела, как побелели костяшки пальцев на переплёте.

— Эрик писал мне о том же, — сказал он.

— Вы говорили.

— Я не поверил до конца.

— Вы не могли знать, что ему не дали дойти до доказательств.

— Мог слушать внимательнее.

Никто не ответил.

Даже Агата.

Иногда человека не надо утешать. Утешение может прозвучать как попытка снять с него то, что он сам ещё не готов отпустить. Остен сейчас не нуждался в словах «вы не виноваты». Он бы им не поверил. Может быть, позже. Но не в комнате, где дневник Наяры подтверждал правоту его пропавшего брата.

Он перелистнул ещё страницу.

Запись была сделана более резким почерком. Чернила местами прорвали бумагу, будто Наяра писала быстро и злилась.

«Крамм прибыл с готовым актом о закрытии станции ещё до осмотра. Требует подписать, что Борей Корень самовольно покинул службу. Ложь. Комната смотрителя не открылась ни ему, ни Пахому. Открылась мне на три минуты. Внутри была путевая книга и отметка 3-17. Борей успел вывести часть следов на бумагу, но главное спрятал. Станция не отдаёт всё сразу. Как живая женщина после предательства».