Книга Юленька и дракон. Дело вдовы Завадской, страница 68 – Адель Хайд

Пока тётка рассказывала, я подумала, что вполне вероятно, что в роду у Юленьки такая странная ментальная сила и проявлялась.

— Умер только рано, — продолжила тётка, и испуганно на меня посмотрела, — тоже вот сердце схватило. Вот только не знаю почему. Он же ведь, как ты, с драконами не общался, вообще старался от них подальше держаться. Но вот, знаешь, … горькую любил. А последние годы, прямо вообще, так любил, что в середине дня уже спал.

Тётка помолчала, а потом заговорила тише, с какой-то нежностью:

— Вот, может, оно и повлияло. А я маленькая была, подхожу к нему, а он мне говорит: «Не могу, Полюшка, — говорит, — всё слышу». А я возьми, да и спроси: «Что же слышите-то?» — «Какие все гадкие.»

— А потом попросил; «Посиди со мной, Полюшка».

— А мне так на улицу хотелось, но села, а он улыбался.

«Вот ты, — говорит, — дитя бесхитростное. А тоже ведь, сидишь рядом и думаешь: скукота-то какая, рядом со стариком мне сидеть. А всё равно мысли-то у тебя чистые. Ты ведь не думаешь о том, чтобы со старика чего урвать за то, что он посидеть предложил. А другие, Полюшка, так и норовят.

И так он будто и не мне рассказывает, глаза прикрыл:

«Всё бы им чем-нибудь разжиться, как будто весь смысл жизни в том. А того не понимают, что мы же голые в мир приходим, такие же и уйдём. Ой, Полюшка, стяжательство, вот самый страшный грех. Не убийство, не обжорство — стяжательство. Знаешь, ежели о денежках-то не думать, то они всегда будут. Может, и не огромные, но вот сколько тебе надо — столько всегда будет».

— Вот так вот он говорил, Юленька, — тётка тяжко вздохнула, как будто бы это воспоминание далось ей нелегко, — И знаешь, я ведь до сих пор вспоминаю, и так жалею, — тётка даже ладони к груди прижала, — так жалею, что не послушала я его тогда. Может, оттого и живу приживалкой.

И у тётки глаза вдруг увлажнились.

— Ты что плачешь-то, тётушка? — спросила я.

— Ой, Юленька, не оставляй ты меня, горемычную. Поживи! Я же вот только с тобой жить начала.

— Что это я, оставлять тебя собираюсь, что ли?

Тётка губы поджала:

— Ты-то говоришь… А то я не вижу, что ты что-то задумала. Только помни, что жизнь-то наша для драконов — секунда. Тот с тобой поиграл, и этот туда же. А теперь ещё и сердце твоё не выдержит. Так что ты меня прости, Юленька, но я против буду. И если он сюда придёт, то я его на порог не пущу!

— Это кого это вы на порог не пустите, Пелагея Семёновна? Не меня ли? — вдруг раздался голос Агриппины, которая в этот момент вошла в комнату.

— Ой, Агриппинушка, родная, прости! Это я про драконов говорила, но не про тебя!

— Ну, я тоже постараюсь поменьше приходить. Хотя жалко, — Агриппина и вправду сожалением добавила, — такие планы у нас грандиозные.

Тут я сказала:

— А что нам мешает воплотить наши планы в жизнь?

Обе растерянно на меня посмотрели.

— Ну так ведь, Юленька, ты ж приболела…

— Это у меня магия развивается! — я на них посмотрела, вот же странные, стоило в обморок разок упасть, уже похоронили. — Вам радоваться надо, что я магичкой буду! И здоровее буду, и красивее. Может, ещё и замуж выйду … за дракона!

Смотрю, и Агриппина, и Пелагея моя заулыбались.

Только тётка повторила:

— Юленька, может, потом? Когда ты великой магичкой-то станешь, то можно и за дракона. А сейчас пока — с драконами ни-ни.