Книга Одержимые, страница 150 – Витольд Гомбрович

— Да. Такое можно было предвидеть.

Профессор достал фотографию. В самом деле, Лещук теперь напоминал Франека.

— По-моему, мы уже знаем, что случилось в тот роковой день в старой кухне, – продолжал Хинч, – и, думаю, вы со мной согласитесь. Мы присутствовали при последнем разговоре Франека с князем; разговоре, во время которого юноша совершил самоубийство. Он покончил с собой при помощи того самого полотенца – засунул его себе в рот и обмотал им шею, мы все это видели. То есть задушил себя полотенцем на глазах у несчастного князя. Это объясняет движения Лещука во время сеанса. Почему князь не помешал ему? Быть может, его парализовал ужас? А может, он физически не сумел этого сделать?.. А вот этот жест, когда Лещук провел пальцем по горлу, – вдруг задумчиво произнес ясновидящий, – как вы думаете, не тот ли это знак, который мы ищем?

Но профессор лишь пожал плечами:

— Я тысячу раз испробовал этот жест с князем и Зюлковской – никакого результата. И потом, это ведь не было знаком прощения. Скорее угрозой.

И профессор повторил жест Франека, но внезапно замер.

— Нет, не совсем так, – пробормотал он.

— Он сделал это иначе, – подтвердил Хинч, в свою очередь пытаясь воспроизвести жест Франека-Лещука.

— Нет, не так.

— А как же?

Оба стояли в растерянности. Вдруг Сколинский воскликнул:

— Левой рукой!

Да, в этом заключалась разница. Был ли Франек левшой? В любом случае такой жест Сколинский еще не пробовал.

— Я еду к Зюлковской! – воскликнул профессор. – Нужно это проверить.

— Я поеду с вами. – Хинч не слишком доверял проницательности профессора.

— Не лучше ли вам быть здесь? Оставить их вдвоем – после такого потрясения?..

Но ясновидящий не разделял опасений Сколинского.

— Мы поедем на бричке. За час обернемся. Если уж они благополучно пережили сеанс, пока им ничего не угрожает.

На всякий случай Хинч дал Майе подробные инструкции, велев следить за Лещуком, но ни в коем случае не заходить в его комнату.

Непосредственный надзор за больным он поручил Марысе. После этого профессор с Хинчем отправились в сторожку, где остановилась экономка. По дороге они обсуждали оставшиеся невыясненными моменты сеанса.

«Яма»? Что за яма, о которой твердил Лещук? О какой яме шла речь? И почему потом медиум дополнил это слово слогом «Фра»? «Фра» – то есть Франек? Была ли это какая-то яма Франека? Хинч и профессор терялись в догадках. Яма – Фраяма – ямая… Какой смысл крылся в этой тарабарщине?

— «Я Майя», – сказал Хинч. – Но почему «Фра»? А может… Фраяма… «Фра» – Франек. «Я» – то есть он, Лещук. «Ма» – Майя. Погодите, погодите… Неужели медиум хотел таким образом подчеркнуть связь между этими тремя персонажами? Фраяма – то есть существо, состоящее из них троих: Майя, Лещук и Франек, вместе взятые? Можно толковать так, можно иначе. До чего же мало мы знаем о мире и о себе самих!

Зюлковскую дома они не застали. Пришлось довольно долго ждать, пока экономка – в черной шали и огромной шляпе – не вернулась наконец из Копшивы. Увидев профессора, она с отвращением сплюнула.

— Что? Опять вы с этими знаками? Я ничего не помню! – вскричала она. – Оставьте меня в покое, ради бога!

— Минуточку! А это вы помните?

Профессор сделал жест.

— Нет! – крикнула она. – Не помню! Еще чего! И зачем только я сюда приехала?!