Книга Одержимые, страница 32 – Витольд Гомбрович

— Генрик, Генрик…

Холявицкий чертыхнулся и вышел.

Майя осталась одна. О, как она ненавидела эти минуты одиночества в замке! Пока жених был рядом, пока они говорили о делах, еще можно было терпеть и все казалось более-менее логичным и нормальным, хотя и рискованным. Конкретные опасности или трудности Майю не пугали.

Но когда она оставалась одна, когда тишина, меланхолия и запустение замка словно начинали расти, надвигаясь на нее из всех щелей и провалов, – тогда вся эта цепь событий, которая опутала Майю, казалась ей отвратительной и зловещей, грешной и страшной, и девушка содрогалась от мучительного предчувствия, что ступает на скользкий путь, который постепенно и незаметно приведет к чему-то совершенно ужасному.

Она боялась замка, боялась жениха, но более всего боялась самой себя, страшась тех опасностей, что таились в глубинах ее натуры, слишком смелой, слишком беспокойной и слишком жаждущей счастья. Древние мрачные стены, живущие своим прошлым, словно шептали: горе тому, кто столь легкомысленно гонится за призраком счастья.

Но Майя так хотела быть счастливой! Она должна, должна обрести счастье! Все, что она делала, было лишь ради того, чтобы стать счастливой и в полной мере насладиться радостью, которую дарят красота и молодость.

«Все это затягивает, словно трясина!» – с ужасом думала девушка, замерев посреди комнаты.

Она боялась пошевелиться – казалось, эти молчаливые, зоркие стены подмечают и запоминают каждое ее движение.

«Да-да, я будто тону! Вот я уже и сообщница Генрика! А этот Лещук? Чем все это кончится? Может, поговорить с мамой?» – мелькнула было мысль, но Майя тут же ее отвергла. Искать помощи у матери? Нет, она справится сама.

Тем временем Холявицкий постучался к князю и, не дожидаясь ответа, довольно бесцеремонно вошел – руки в карманах, вид хмурый и недовольный.

Комната князя отличалась от всех прочих. Не слишком просторная, с низким сводчатым потолком, круглая, поскольку находилась в башне, с тремя окнами в толстенных стенах – глубина оконных ниш достигала местами двух метров. Все стены были до середины обшиты потрескавшимися дубовыми панелями с едва различимым узором.

В центре стояла огромная кровать с балдахином; также в комнате имелись два кресла, умывальник и множество разнообразнейших мелочей – бесчисленное количество пустых пузырьков, коробочек, предметов гардероба, туалетных принадлежностей, баночек из-под варенья, блюдец, безделушек и всяких диковинных вещиц.

Князь годами не разрешал ничего выносить из своей комнаты, ибо, будучи слишком слабым, чтобы навести порядок самостоятельно, опасался, как бы при уборке не выбросили чего-нибудь такого, что еще может пригодиться. Ну а поскольку камердинер Гжегож был не только стар, но и немощен, то в княжеских покоях царила фантастическая грязь. Постельное белье посерело, так как князь уже несколько месяцев не мог решиться отдать его в стирку. Он ненавидел любые перемены.

Сидевший на кровати маленький худой старичок с аристократическим птичьим лицом испуганно взглянул на Холявицкого.

— Князь, вы меня звали? – резко спросил секретарь.

— Да нет же, нет, Генрик, милый, тебе послышалось. Разве я стану звать, я же знаю, что ты этого не любишь!

— В чем дело?

— Да ни в чем, право, ни в чем.