Онлайн книга «Одержимые»
|
Но тут его охватила паника стократ более сильная. Сколинский увидел себя со стороны – как он сидит на кровати и дрожащими губами повторяет это слово, в котором будто бы слышится некий вызов. А может, ему подсказали это слово? Не к тому ли вела вся последовательность событий в этой комнате? И профессор еще больше ужаснулся своему страху – тому, что теряет самообладание и поддается необъяснимой панике. — Спокойно, – прошептал он. – Спокойно. Сколинский снова осторожно, словно в каком-то оцепенении, оглядел комнату. Все пребывало в покое и тишине, вокруг ничего не изменилось – только полотенце «трудилось» в углу, съеживаясь, дрожа, напрягаясь. Теперь его движения стали совершенно очевидными и не могли быть объяснены никакими объективными причинами. Казалось, грязная тряпка осмелела и действовала уже в открытую. В этом было некое бесстыдство. И в то же время судороги этого мерзкого вздрагивающего куска ткани удивительно напоминали поведение медиума во время спиритического сеанса… А еще – муки роженицы. Словно полотенце хотело что-то извергнуть из себя, что-то родить. Но не это было самым страшным. Со светом тоже начало твориться нечто непонятное. Хотя огонь в лампе горел, как и прежде, профессор вдруг совершенно явственно почувствовал, что кто-то стремится погасить его. Кто-то? Кто? Сколинский ощущал кого-то… чье-то присутствие. Вероятно, это было самовнушение, но профессор был готов поклясться, что в комнате, кроме него, находится кто-то еще, и он даже мог бы указать, где именно. А может, выбросить это полотенце? Взять его в руки и выкинуть? Нет, лучше не надо. Тогда – выйти отсюда? Встать и выйти… Да, но лучше не надо. Сколинский сидел на кровати тихо, как мышь. Двигаться становилось все труднее. Казалось, любой резкий жест немедленно привлечет к нему внимание. Он только лихорадочно перебирал пальцами клочки «протокола». Ах, чего бы он только не дал, чтобы узнать, чем все закончилось с тем человеком, который пятнадцать лет назад так же сидел на кровати… и ждал! Но понять из этих обрывков можно было мало.
Сколинский дал волю воображению. Попытался по этим клочкам представить то, что его ждет. Что означало это «двигаюсь»? Животное? Черное животное? Или эти слова вообще не были связаны? Уйти! Бежать! Боже мой! И тут его охватил ужас столь всепоглощающий, что он попросту оцепенел. Профессор понял, что уже слишком напуган, чтобы бежать. Теперь он был в состоянии только сидеть… и ждать. Уподобился птице, загипнотизированной удавом, – не мог сдвинуться с места. Две или три минуты, которые профессор только что пережил, были, вероятно, самыми жуткими за всю его жизнь. Чудовищное бессилие, сдавленное горло, ледяной холод, сгорбившаяся спина, почти паралитическое напряжение мышц – и вместе с тем сознание, что нет никакой надежды на спасение, что он отдан на растерзание чему-то… и должно произойти то, что должно. Последним усилием воли Сколинский вскочил и выбежал вон. На пороге ему показалось, будто что-то вылетело из угла и бросилось за ним, но оглядываться профессор не стал и захлопнул за собой дверь. Как только он оказался вне стен мрачной комнаты, напряженные до предела нервы погнали его вперед. Сколинский промчался через темный зал и еще какие-то покои – лишь бы оказаться подальше – и наконец, совершенно обессилевший, опустился на пол, привалившись к стене. |