Книга Одержимые, страница 49 – Витольд Гомбрович

Около девяти его разбудил старый Гжегож.

— Как там дела, Гжегож? – спросил секретарь. – Профессор уже встал?

— Еще спит… в старой кухне.

Камердинер бросил на Холявицкого странный взгляд.

— Чушь! Гжегож, ты что, веришь в эти бредни?! Я устроил его на ночь в этой комнате, потому что там гораздо более уютно и… крыс нет.

— Да я ж ничего не говорю.

Секретарь оделся и пошел навестить профессора.

— Хм… что же там произошло? – пробормотал он, стуча в дверь и терзаемый жутким любопытством.

— Войдите, – раздался голос Сколинского.

Он сидел на постели – в смятой одежде, с растрепанными волосами и с совершенно измученным лицом. При виде Холявицкого гость заморгал и провел рукой по глазам.

— Как спалось? – любезно поинтересовался секретарь.

— Уже утро?

— Еще бы! Уже почти половина десятого.

— А, половина десятого. Да я не спал. Совсем. Ага, значит, уже утро.

— Вам нехорошо?

Холявицкий с интересом вглядывался в изменившееся лицо Сколинского. Секретарю показалось, будто оно, обычно подвижное и жизнерадостное, исчезло бесследно, оставив вместо себя усталую апатичную маску, совершенно лишенную всякого выражения.

— Сейчас вам подадут завтрак.

— А, завтрак? Я могу и не есть. Впрочем, не важно.

Наконец секретарь не выдержал.

— Ночью… что-то произошло? – спросил он. – Что с вами, профессор?

— Нет… Со мной ничего не случилось. То есть… Хотя не важно.

— Что именно?

— Ничего, – отрезал Сколинский.

— Вы сейчас будете осматривать картины?

— А, картины… Я и забыл. Может, и буду. Не важно… Разве что вечером.

Это наводило на размышления. Профессор перестал интересоваться картинами. Значит, что-то все же произошло. Да, он не сошел с ума и не умер, но производил теперь впечатление человека потрясенного, оцепеневшего, оглушенного каким-то ужасным переживанием.

Секретарь украдкой взглянул на полотенце. Оно слегка шевелилось, пребывало в беспокойстве. Подобное беспокойство царило также и в душе Холявицкого.

«Что-то он точно видел», – подумал секретарь.

Он не хотел проявлять излишнюю настойчивость. Тем более что было ясно – профессор ничего не расскажет. Это его тайна.

— Если вам здесь неудобно, можете перебраться в другую комнату… – сделал секретарь еще одну попытку.

Но Сколинский апатично отвечал:

— Нет… Я останусь здесь.

Холявицкий тщетно ломал голову над этой загадкой. Если профессора ночью действительно что-то напугало, он должен был с радостью согласиться на предложение сменить комнату. Но возможно, он из любопытства хочет проверить свои ощущения? Ведь и те двое ночевали здесь именно из любопытства. А может, он настолько ошеломлен и разбит, что ему действительно сделалось все равно?

В любом случае замысел оказался не таким уж глупым. Кто знает, может, через несколько ночей профессора постигнет участь тех, что сошли здесь с ума.

Невероятно взволнованный, секретарь вернулся к себе. Теперь он был убежден, что в старой кухне и впрямь «водится нечисть». Холявицкий решил зайти к князю, чтобы убедиться, не заметил ли старик чего-нибудь.

И застал того в отличном настроении, за утренним кофе.

— А, Генрик… Как поживаешь? Сегодня я должен заняться наведением порядка! Сегодня или никогда! Нужно разобрать эту гору хлама. Вот только… как ты думаешь, голубчик, с чего бы мне начать?

В его голосе было столько лукавства, что Холявицкий снова подумал, будто князь лишь притворяется сумасшедшим. Поговорив с ним несколько минут, секретарь ушел, убедившись, что присутствие профессора в замке пока осталось незамеченным.