Онлайн книга «Одержимые»
|
Ну а с годами он становился все больше похож на князя. Тот же нос. Глаза так и вовсе точь-в-точь. Даже голоса, можно сказать, одинаковые. Да и недурен он собой был, парнишка-то. Князь видел это сходство, но стыдился его. Ну еще бы… Нехорошо ведь, что слуга – вылитая копия барина. Князь был щепетилен, скромен, всегда осторожен, нелюдим, так что ему было неловко, что его грехи вот так наружу вылезли – через это сходство. А тут еще Сикорский окончательно уверился в том, что он – копия князя, и совершенно обнаглел. Напрямик к хозяину с претензиями соваться пока не решался, но вбил себе в голову, что тот обязан признать в нем сына. Сколько раз он являлся ко мне на кухню и твердил, что скоро его унижения закончатся. Князь, мол, непременно его признает! И вот однажды пошел он к князю, но тот его так изругал, что на весь замок крик стоял. В такой гнев впал, не дай боже! «В голове у тебя помутилось! – орал князь так, что во всех комнатах слышно было. – Вон! Убирайся! Прочь с моих глаз! Сей же час! Лжец! Наглец!» Но Франек умолял его простить, клялся, что больше, мол, ни-ни, никогда в жизни… и князь позволил ему остаться. После этого парень немного присмирел – князя он боялся, так что до поры помалкивал. Прошло, значит, месяца три, и вот, как сейчас помню, заявляется Франек на кухню какой-то не такой, как обычно. Улыбается, вроде как приторно, но при этом злобно, и вид у него довольный и одновременно сердитый. У меня аж сердце екнуло. Гжегож понизил голос и незаметно перекрестился. — С этого все и началось! – торжественно произнес он. – С этого часа нечистый здесь и поселился! Пришел, значит, Франек на кухню и говорит: «Ну, теперь-то я с ним поквитаюсь!» «С кем это ты поквитаешься?» – спрашиваю. «Да с князем, моим отцом». «Смотри, чтобы тебя отсюда взашей не выгнали», – говорю я, потому что его болтовня мне на нервы действовала. Но он только ухмыляется и отвечает: «Не выгонит, пускай бы даже и захотел». «Почему это не выгонит?» «Потому что любит». «Гляди, чтоб он от этой любви тебе не врезал как следует!» – говорю, а он в ответ: «Ты, Гжегож, ночью ко мне зайди – сам увидишь, как он меня любит». Мне любопытно стало, так что я ночью спрятался за дверью, как он сказал. Смотрю – князь. Крадется, босиком. Идет к кровати, на которой Франек спит… Подходит со свечой, долго смотрит на него, вздыхает, что-то шепчет и эдак вот легонько по голове гладит, – а слезы у него по лицу так и катятся… В общем, гладит и рыдает… рыдает и гладит… Потом отходит от кровати – и снова возвращается, и снова гладит, да с такой отцовской нежностью… Говорю вам, так он его любил, так любил, в жизни я такой любви не видал! А этот мерзавец лежит и притворяется спящим, иной раз даже всхрапнет, – а когда ему надоело, пошевелился, вроде как во сне, – и князь сразу убежал. Франек потом сел на кровати и говорит мне: «Ну что? Убедился? Любит! Уж теперь-то я с ним за все поквитаюсь! За все унижения! Ночью, когда никто не видит, он меня любит, а днем, значит, стыдится! Ну нет, так не пойдет! Я ему покажу, батюшке своему!» С этого все и началось. Потому что Франек (тут Гжегож перекрестился) стал себя портить назло князю. Нарочно портить! Отсюда и нечистый в замке взялся, не иначе. — Как это – портить себя? – спросил профессор, глубоко потрясенный рассказом старого камердинера, чьи выцветшие глаза, казалось, вглядывались в давно минувшие дни. |