Книга Одержимые, страница 66 – Витольд Гомбрович

А потом сказал, что надо за ним присматривать:

«Гжегож, я только тебе одному доверяю! Надо караулить день и ночь, пока это у него не пройдет!»

Что за дни и ночи в замке настали, вспоминать – и то жутко! Пришлось мне гоняться за этим безумцем! Постоянно следить! Непрестанно бояться, что он вот-вот руки на себя наложит.

Гжегож прикрыл глаза и долго молчал.

— Дальше не буду рассказывать, – твердо заявил он. – К чему ворошить минувшее? Было и прошло, пусть себе спит спокойно – вечным сном.

— Гжегож, вы же знаете, что оно вовсе не спит… Зло не спит… – предостерег профессор, едва заметно кивнув в сторону старой кухни. – Так что советую ничего не скрывать.

— Ваша милость! Лучше не будить лихо, пока оно тихо!

— А я вот, напротив, рекомендую его разбудить!

Камердинер сдался, но понизил голос чуть не до шепота.

— Мы с князем караулили по очереди. Когда князь спал – я не спал, и наоборот. Всегда один из нас находился рядом с Франеком и следил, не втемяшится ли ему снова что-нибудь в башку. Он притих и стал очень послушным, но было ясно, что у него одна мысль – как бы покончить с собой, окончательно себя уничтожить! Несколько дней он так выжидал.

А потом – началось! Матерь Божья! Одно за другим! То ножом в кухне хотел себя заколоть! То из башенного окна прыгнуть! Об эту стену, что у главных ворот, хотел себе голову разбить! Совершенно обезумел! Мы с князем только и делали, что караулили, ждали, что он еще надумает, не зная, что в его в бешеной черепушке творится!

В конце концов князь надумал Франека запереть. Мы решили, что запрем его в старой кухне, потому что там двери тяжелые, кованые, и в окно не выпрыгнешь – слишком узкое.

Тут Гжегож снова умолк и вдруг изменившимся голосом спросил профессора:

— Простите, вельможный пан, а что это у вас так губы трясутся?

— Губы? – удивился профессор. Он поднес руку к лицу. Сколинскому показалось, что губы у него запеклись. Но они еще и пульсировали.

Это нельзя было назвать движением. И все же, прикоснувшись, он ясно почувствовал, что они стали больше и словно бы волновались изнутри.

Ужасно! Профессору сразу вспомнилось полотенце на кухне. Это мерное движение губ было сродни движению того полотенца. Отвратительно. Чтобы еще и на лице у него появилась эта мерзость?! Сколинскому показалось, что губы его не слушаются, что весь рот превратился в какое-то гадкое существо, живущее в его теле своей собственной жизнью.

Гжегож – безмолвно – тоже наблюдал это явление. Они переглянулись. Наконец профессор, не желая сеять панику, пояснил:

— Это ничего. У меня иногда бывает. Нервный тик. Пустяки. Продолжай, Гжегож.

Пульсация постепенно утихала.

— Ну да, ну да… – пробормотал Гжегож не слишком уверенно. – Так вот, князь приказал запереть Франека в старой кухне.

Я велел ему пойти туда – прибраться, а когда он вошел, мы объявили ему, что так, мол, и так, он должен оставаться здесь, пока безумие не пройдет, а все предметы, которыми можно себе навредить, чтобы нам отдал.

Тут его охватило дикое бешенство. Он бросился на нас, бил, кусал, выл по-собачьи, пинал, пена у него изо рта пошла – и, видать, помогала ему в том нечистая сила, потому что сопляк восемнадцати лет от роду чуть не одолел нас, двоих крепких мужчин.

Чтоб кто-то так кусал да выл – ни человек, ни зверь этого не умеют!