Книга Одержимые, страница 63 – Витольд Гомбрович

Майя не винила Лещука. Больше не восставала против него. Только удивлялась, что он такой и она такая, – что они оба такие и что это их истинная природа.

Кто-то открывал дверь.

Майя не понимала, спала она или просто задумалась и потеряла счет времени. Уже светало. Кто-то, вставив нож в щель между косяком и дверью, пытался ее открыть. Девушка сразу поняла, что это Лещук, но даже не пошевелилась. Она не имела права мешать ему, ведь она такая же, как он! Такая же!

Словно погрузившись в дурной сон, Майя смотрела – не моргая, спокойно, – как дверь подается, как Лещук входит и тихо закрывает ее за собой, прислушиваясь, не проснулся ли кто-нибудь в комнатах по соседству. Его профиль, сосредоточенный и настороженный, четко вырисовывался в полумраке.

Лещук подошел к шкафу. Достал ключ из верхнего замка и открыл ящик, где лежали деньги.

На Майю он не обращал никакого внимания. Даже не взглянул на нее. Видимо, тоже знал, что с ее стороны не последует никакого сопротивления, потому что… они похожи, они одинаковые.

Он взял деньги и вышел, а Майя, словно его сообщница, встала, задвинула ящик и даже подняла одну купюру – упавшие на пол сто злотых.

Но что же происходило в это время в замке (мощная, тысячелетняя глыба, грозное и величественное нагромождение стен, застывших в вечных раздумьях; руины былого величия, воспоминание о прежней славе, а ныне – печальное, трагическое место, где сплелись в роковом танце страх, страсть и безумие) – в замке, который в сгущавшихся сумерках возвышался среди разливов?

Гжегож, воспользовавшись отлучкой секретаря, посвящал Сколинского в тайны прошлого. Профессор напряженно и внимательно слушал рассказ старого слуги, который поминутно озирался и с явной неохотой выдавливал из себя слова. Сколинскому приходилось постоянно подбадривать его и подстегивать вопросами.

— Я мало чего знаю, – осторожно говорил камердинер. – Но что знаю, то скажу, как на исповеди. Я с малых лет жил в замке. Еще при покойном князе был буфетным мальчиком, а нынешний князь, Александр, – так тот вместе со мной рос, мы же с ним почти ровесники. В те времена никаких ду́хов еще не было. Духи позже явились, гораздо позже… Знаете, чего скажу? Мне кажется, эти духи связаны с Франеком, камердинером, то есть сыном княжеским. Но в точности не знаю.

— Так князь был женат? – спросил Сколинский.

— Женат был, но жена умерла, не оставив наследника, а сын у князя от другой. Так, по крайней мере, люди говорили. Но давайте-ка я по порядку…

Лет сорок назад прибежал в замок мальчонка, принес князю письмо. От кого – не сказал. Князь сразу уехал, прямо в ночь, и вернулся только через два дня. А где-то недели через две позвал меня в кабинет, и там был тот мальчик, что с письмом приходил. Князь мне и говорит:

«Гжегож, этот мальчик мне нравится. Возьми его в буфетную. Сирота, ни отца, ни матери, я хочу о нем позаботиться».

Вот так тот и остался в замке. Лет ему тогда было около двенадцати. Дурачок. Спросишь про родителей – рассказывает, что отец был печник, а мать недавно умерла. Фамилия у него была Сикорский. Но люди шептались, что это, наверное, сын князя, – хоть сам князь никакого интереса к нему не проявлял, чего не было, того не было…

Когда он подрос, князь положил ему жалованье и отдал мне в помощники. Но сдается мне, уже тогда этот Сикорский смекнул, что у князя есть причины держать его в замке. А может, люди ему нашептали, что он князю сын. Впрочем, сходство между ними точно было.