Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 40 – Рика Лав

Откуда он знает, сколько я работаю? Почему ему вообще есть дело?

— Я справляюсь, — ответила холодно, выстраивая стену между нами.

— Не сомневаюсь, — голос Кира стал мягче, теплее, и это было хуже, чем если бы он разозлился. — Ты… ты очень сильная, Ася. Просто помни, что можешь обратиться ко мне или друзьям, если нужна помощь. Я здесь. Всегда.

Опять! Опять эти слова о помощи, о том, что он здесь, что я могу на него положиться.

Почему все думают, что мне нужна помощь? Почему все считают меня слабой, беспомощной? Я сама справляюсь! Всегда!

— Спасибо, — процедила буквально сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает злость — на него, на себя, на всю эту ситуацию. — Мне пора. Пока.

И отключилась, не дожидаясь ответа, не давая ему шанса сказать что-то ещё. Бросила телефон на кровать и уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горькое.

Что со мной не так? Почему я злюсь на него, когда он просто пытается быть добрым?

Но я знала, почему. Потому что доброта пугала больше, чем жестокость. Потому что, когда к тебе добры, ты начинаешь привыкать, начинаешь надеяться, начинаешь верить, что, может быть, всё наладится. А потом это заканчивается — всегда заканчивается — и ты снова падаешь на дно, только удар теперь больнее, потому что падать с высоты всегда хуже.

Лучше не привыкать вообще. Лучше держать дистанцию. Лучше оставаться одной, чем потом страдать от потери.

Я встала с кровати, схватила куртку и деньги, сунув их в карман, и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Пора было идти к родителям. Заплатить за ещё одну неделю терпимости. За ещё семь дней, когда Марика будет в относительной безопасности.

А потом — на работу курьером. Крутить педали до полуночи, развозя еду и посылки по всему городу в холоде и темноте.

Потому что мне никто не был нужен.

Никто.

Даже если внутри что-то тихо, предательски шептало обратное. Даже если в душе у меня до сих пор стояло ощущение его сильных защищающих рук на моей талии.

Я шла по тёмным улицам в сторону дома родителей, сжимая в кармане куртки купюры и пытаясь не думать о том, как сильно я не хочу туда идти.

Вечер опустился на город быстро — сейчас темнело рано, к шести часам уже была почти ночь. Фонари тускло освещали грязные панельки моего района, отбрасывая длинные, уродливые тени. Где-то вдали орал пьяный мужик, надрывался, ругаясь матом. Где-то лаяли собаки за ржавыми заборами.

Дом. Ха. Какой, к черту, дом.

Вонючая двухэтажка с облупленными стенами цвета грязи и разбитыми окнами на первом этаже, заколоченными фанерой. Подъезд, пропахший чем-то — сладковато-мерзотным, от чего выворачивало желудок. Лестница, по которой меня скинули пару дней назад, оставив синяк на щеке. В очередной раз.

Я поднималась медленно, обходя битые бутылки, окурки, использованные шприцы. На втором этаже горела одна лампочка — тусклая, мигающая, готовая вот-вот перегореть. Их дверь. Обшарпанная, с облупившейся краской и заделанной вмятиной в центре — след от чьего-то пьяного удара.

Я постучала. Один раз. Второй.

Никто не открывал.

Приложила ухо к двери — внутри звучал телевизор, слышались голоса, смех из какого-то тупого шоу. Значит, дома. Постучала сильнее, уже кулаком:

— Откройте!

— Кто там? — прохрипел голос отца, недовольный и раздражённый.