Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 516 – Рика Лав

Я подошла к ним и спросила, где дом Афанасьевых. Старухи оглядели меня с ног до головы с нескрываемым любопытством, переглянулись между собой.

— Афанасьевых? — переспросила одна, с голубым платком, завязанным под подбородком. — Это ты к Маньке с Витькой, что ли?

— Да, — кивнула я.

— А ты им кто будешь?

— Я… знакомая. Надо кое-что передать.

— Ага, знакомая, — хмыкнула она. — Ну иди в конец улицы, последний дом слева, с зеленым забором. Только Витька помер уже года три как, одна Манька теперь. И та… того… — она покрутила пальцем у виска. — Пьет, понимаешь. Каждый день пьет.

Я поблагодарила и пошла дальше, ощущая на себе взгляды местных жительниц, которые наверняка уже обсуждали, кто это приехала к Маньке и зачем.

Дом номер семнадцать стоял в конце улицы, действительно последний, с покосившимся зеленым забором, который качался от ветра. Крыльцо полуразваленное, ставни перекошены, во дворе заросли бурьяна выше пояса, старая ржавая бочка для воды, валяются пустые бутылки из-под водки и пива.

Я остановилась перед калиткой, которая поскрипывала на одной петле, и собралась с духом.

Это глупо. Я должна развернуться и уйти прямо сейчас. Сесть на электричку обратно в Питер. Забыть про все эти документы. Жить дальше как будто ничего не было, как будто я по-прежнему родная дочь Элоизы Костровой, а не купленная у пьющих деревенских жителей.

Ну что такого, мало ли, почему мама купила меня? Может, ей не давали удочерение, а она очень-очень хотела ребенка? Но ноги уже несли меня вперед, через скрипящую калитку, по заросшей травой тропинке к крыльцу. Я поднялась по ступенькам, которые прогибались под ногами, отмахнулась от осы и постучала в облезлую дверь.

Тишина.

Я постучала еще раз, уже громче. Изнутри послышался какой-то шум, скрип половиц, кашель, потом тяжелые шаги. Дверь рывком распахнулась, и на пороге показалась женщина.

Грязная растянутая футболка на полноватой фигуре, мятые треники в пятнах, всклокоченные волосы с проседью, немытые, оттого и жирные. Лицо одутловатое, красное, с сеткой лопнувших сосудов на щеках и носу. Глаза мутные, налитые кровью. Веки опухшие. От нее несло перегаром так, что можно было опьянеть от одного дыхания.

Она смотрела на меня, щурясь от солнечного света, пыталась сфокусировать взгляд, качнулась и схватилась за косяк, чтобы не упасть.

— О, — протянула она с трудом ворочая языком. — А ты… кто такая?

Я сделала шаг назад, борясь с желанием развернуться и убежать отсюда как можно быстрее. Это была ошибка. Огромная, чудовищная ошибка! Надо уходить! Сейчас же. Немедленно!

Но я же приехала сюда… Уже стояла на пороге дома, где родилась. Уже смотрела в глаза женщине, которая родила меня. И если не спрошу сейчас, то никогда не узнаю.

— Я… — голос мой прозвучал совсем чужим. — Я подруга вашей… дочери. Которую вы когда-то… отдали на воспитание. Помните такую?

Лицо женщины изменилось, как будто кто-то щелкнул выключателем. Мутность в глазах сменилась злостью, красное лицо исказилось гримасой ярости. Она выпрямилась, шагнула ко мне, и я отпрянула, чуть не упав с крыльца.

— Нам еще денег надо, слышишь, девка! — заорала она, брызгая слюной и махая руками. — Передай этой суке, что нам еще надо! Много надо! Она обещала нам платить за молчание, а мы молчали! Шестнадцать лет, блядь, молчали! Так пусть доплатит, понятно тебе⁈