Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 517 – Рика Лав

— Я… я передам, — пролепетала я, продолжая пятиться к калитке. — Обязательно передам, все передам.

— И побыстрее! Слышишь меня⁈ А то я в милицию пойду, все им расскажу про эту стерву, про то, как она детей покупает! Все расскажу, если не заплатит!

Я развернулась и побежала.

Калитка со скрипом распахнулась под моим толчком, я вылетела на улицу, где под ногами взметнулась пыль. Июньское солнце било в макушку, воздух плавился над заборами, и я бежала, задыхаясь от жары и страха. Пот катился по спине под футболкой, прилипшей к коже, волосы слиплись на лбу мокрыми прядями.

Позади орал пьяный женский голос, бабушки на лавочках у соседних домов поворачивали головы, провожая меня любопытными взглядами.

Деревня кончилась, впереди открылся лес — стена сосен. Я нырнула под кроны, где было чуть прохладнее, но воздух стоял густой. Ноги путались в высокой траве, ветки хлестали по лицу и рукам, оставляя царапины. Где-то над головой кричали птицы, испуганные моим появлением.

Легкие горели, в боку кололо, но я продолжала бежать по лесной тропе, спотыкаясь о корни, вытирая пот со лба. Платформа станции показалась между деревьев, и я выскочила на просеку, где солнце снова обрушилось на меня.

Рухнула на деревянную лавку под навесом, хватая ртом воздух, прижимая ладони к груди.

Глаза щипало, но я сидела и отупело смотрела на пустые рельсы, блестящие под солнцем, и думала только об одном: как быстро отсюда уехать, пока эта женщина не опомнилась и не побежала за мной следом.

Электричка пришла через сорок минут. Я залезла в вагон и уткнулась лицом в ладони.

Значит, Марина продала меня маме. Марина молчала шестнадцать лет.

Но почему такая секретность? Официальное усыновление — не преступление. Тысячи детей усыновляют каждый год, и в этом нет ничего незаконного. Почему мама скрывала это от меня всю жизнь? Почему держала документы в тайнике за фальшивой стенкой комода? Почему платила Марине?

И главное — почему у нее в том же тайнике лежала целая папка с десятками других свидетельств о рождении чужих детей?

Ответ был такой очевидный, но ужасающий, что я не хотела его признавать, гнала от себя эту мысль, как гонят прочь ночной кошмар. Но он возвращался снова и снова, крутился в голове, не давая покоя.

А что, если мама покупает детей? Не только меня. Других детей. Много других детей, чьи свидетельства о рождении лежат в ее тайнике.

И что она с ними делает потом? Зачем ей столько детей?

Я вспомнила, как часто она ездила на дачу в Ленинградской области. Как говорила про теплицы для рассады цветов, которые она выращивает для своих магазинов. Но я ни разу за все годы не видела, чтобы она привозила оттуда цветы. Ни одного букета, ни одного горшка с рассадой. Ничего.

Как не пускала меня внутрь дома на даче, всегда находила причины, чтобы вообще не ездила с ней. Ссылалась на ремонт, на опасность.

Что, если там не теплицы?

Что, если там… что-то другое?

Что, если там те самые дети, чьи свидетельства о рождении лежат в тайнике?

Мысль была настолько страшной, что я почувствовала тошноту. Схватилась за край сиденья, зажмурилась, заставляя себя дышать глубже.

Нет. Это невозможно. Моя мать не может быть торговцем детьми. Это какое-то безумие, плод моей разыгравшейся фантазии, страх и шок от узнанной правды об удочерении.