Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 514 – Рика Лав

Дальше шла сумма. Десять тысяч рублей. По тем временам, в восемьдесят восьмом году, это наверняка была огромная сумма.

Меня продали⁈

Моя биологическая мать продала меня за десять тысяч, а потом как? Как такое можно было оформить официально⁈ Чтобы все выглядело законно и никто не задавал вопросов?

Я сидела на полу кабинета, прижимая к груди эту папку с документами, которые перечеркивали всю мою жизнь. В голове был шум, в ушах стучала кровь, таблетки от головной боли уже не имели никакого значения, потому что боль перешла на совершенно другой уровень, дискомфорт утонул в шоке.

Кто я вообще такая? Кто эта Марина Афанасьева, которая родила меня и продала за деньги? Кто тот мужчина, Виктор, чьи данные написаны рядом с ее именем? Он знал о продаже? Согласился с этим? Или она сделала все сама, без его ведома?

И главное — зачем моей… маме, успешной бизнес-леди, понадобилось покупать двухлетнего ребенка у деревенских жителей? Почему не родила своего? Не могла? Или не хотела? А почему не взяла из детского дома?

Я не знала, сколько просидела на полу этого кабинета. Ничего не имело значения, остались только эти документы в руках и вопросы без ответов, которые крутились в голове бесконечной каруселью.

Я заставила себя встать на трясущихся ногах, сложить все документы обратно в папку, убрать в тайник за фальшивой стенкой. Поставить фанерную панель на место так, как было. Взять аптечку с пола, убрать ее на место. Закрыть ящик. Выйти из кабинета, запереть дверь, положить ключ обратно на полку над дверным косяком.

Простые действия, сложные мысли.

Руки двигались автоматически, как у робота, получившего программу действий. Мозг работал в режиме выживания, отключая эмоции, чтобы не сойти с ума прямо здесь и сейчас, не рухнуть на пол и не завыть.

Я прошла на кухню, налила воды из-под крана в граненый стакан, выпила его залпом, потом еще один стакан. Поставила его на столешницу, покрытую клеенкой с рисунком, и уставилась в окно, где за стеклом проплывали облака над крышами Питера, где по Невскому ездили троллейбусы и маршрутки, где люди жили своими обычными жизнями, не подозревая, что где-то на четвертом этаже старого дома девушка Света только что узнала, что вся ее жизнь — ложь.

Что мне делать?

Позвонить маме на дачу? Спросить прямо: «Привет, мам, я случайно нашла в твоем тайнике документы об усыновлении и расписку о продаже меня, не могла бы ты объяснить, что это значит?»

Нет. Мама закроет этот разговор одной фразой. Скажет, что это не мое дело, что я не должна была лезть в ее вещи, что я нарушила правила нашего дома. И больше никогда-никогда не заговорит на эту тему, замкнется, как всегда замыкается, когда речь заходит о чем-то личном.

Или… Нет, не хочу думать, как она может отреагировать.

У меня есть… адрес.

Может быть, стоит съездить туда? Найти их. Посмотреть в глаза. Спросить, что произошло тогда, почему они приняли такое решение, что заставило их продать собственного ребенка.

Решение пришло весьма импульсивно, без долгих раздумий. Надо действовать. Сейчас, пока мама на даче, пока у меня есть два-три дня форы. Надо узнать правду, всю правду, пока она не вернулась.

Я вернулась в кабинет, открыла тайник снова, непослушными пальцами достала листочек с адресом Афанасьевых и переписала его в свой блокнот. По карте Ленинградской области, которая висела на стене в маминой спальне, деревня находилась километрах в сорока от Питера. Электричка с Балтийского вокзала шла туда час с хвостиком, потом надо было пройти пешком от станции километра два до деревни.