Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 522 – Рика Лав

Я.

Мне нужно было исчезнуть из ее жизни, пока она не вернулась. Снять комнату где-нибудь в коммуналке на окраине, затеряться в городе, переждать, пока милиция разберется с мамой после моего заявления. А потом… потом уже можно будет решить, что делать дальше. Может быть, даже вернуться к учебе, если все уляжется.

Я прошла в свою комнату и достала из-под кровати старый туристический рюкзак, который мама купила мне для походов в девятом классе. Сейчас я набила его запасной одеждой, спортивками, джинсами, футболками, свитером, нижним бельем. Добавила туда еды из холодильника, набрала с крана пару бутылок воды. Теплую куртку, толстовку, ветровку.

Потом пошла в мамин кабинет в последний раз. Открыла тайник и достала папку со своими документами. Документы, которые переворачивали всю мою жизнь с ног на голову, но которые мне теперь были нужны, чтобы доказать милиции, что я не просто девчонка с фантазиями.

И деньги. Пачки купюр. Кровавые деньги, заработанные на продаже детей, на чужом горе и разбитых судьбах. Совесть кричала, что брать их нельзя, что это воровство. Но рассудок говорил другое. Мне нужны были эти деньги, чтобы выжить, чтобы снять жилье, чтобы продержаться, пока не найду работу.

Я сунула эти деньги и документы в рюкзак, потом залезла еще в копилку в зале, где были накоплены на море рубли, запихнула в сумку, застегнула молнию и закрыла кабинет. Прошла мимо маминой спальни и остановилась у двери. Рука сама потянулась к ручке.

Комната была идеально убрана, как всегда. Кровать заправлена, углы одеяла подвернуты под матрас. На тумбочке стояла фотография в рамке — мы с мамой, мне семь лет, она держит меня за руку в Летнем саду. Я помнила тот день смутно, помнила мороженое, которое мама купила мне, помнила, как она смеялась, когда я испачкалась шоколадом.

Когда это все пошло не так? Когда она превратилась в человека, который покупает и продает детей?

Или она всегда была такой, а я просто не знала?

Я прошла к шкафу и открыла дверцу. Там висели мамины платья, костюмы, блузки. На крючке болтался синий махровый халат, который мама надевала по утрам, когда спокойно пила кофе на кухне. Я сняла его с крючка, прижала к лицу и вдохнула запах маминого парфюма.

И заплакала.

Заплакала так, как не плакала еще ни разу. Рыдала в этот халат, кусая кулак, чтобы не кричать во весь дом. Потому что это была моя мама! Женщина, которая растила меня. Женщина, которая учила меня завязывать шнурки, помогала делать уроки, водила в музеи по выходным, когда я была маленькой. Которая мечтала, что я стану врачом, составила для меня план поступления на медфак, гордилась моими пятерками.

Но эта же женщина торговала детьми. Сколько их прошло через ее руки? Десятки? Сотни? Что с ними стало? Попали ли они в хорошие семьи или…?

Я не знала, кого любить и кого ненавидеть. Маму-преступницу или маму, которая заботилась обо мне. Это были два разных человека, живущих в одном теле, и я не могла разделить их, не могла выбрать одну сторону и отбросить другую.

Мне было семнадцать. Всего семнадцать. Через месяц — вступительные экзамены на медфак. Вся моя жизнь была расписана вперед, и я следовала этому плану беспрекословно, потому что верила, что мама знает лучше.

А теперь не было ни плана, ни мамы, ни будущего, которое я себе представляла. Была только я, рюкзак с ворованными деньгами и чужой ребенок.