Книга По доброй воле, страница 95 – Слава Доронина

Слезы текут по лицу. Не могу поверить, что тот, кого я полюбила, тот, кто обещал мне счастье, мог стать убийцей. Не верю я в это! Однако внутри шквал эмоций – от ненависти к себе из-за собственной наивности до отчаянного желания понять, как это могло произойти.

Листаю новости. Кто-то из журналистов даже осмелился задать Шахову вопросы про смерть Миши и вызовы к следователю по этому поводу. На которые, естественно, Григорий ответа не дал.

Вечером, стоит Шахову переступить порог нашей с бабулей квартиры, боль становится еще невыносимее. Я ведь планировала на днях переехать к Григорию, ждала, когда станет получше и я смогу собрать вещи…

— Почему не отвечаешь на звонки, Агния? – интересуется Шахов, заходя в комнату.

Вспыхивает яркий свет. Я щурюсь и прячу от Григория заплаканное лицо. Легкие горят, веки опухли от слез.

— Вон в чем дело… – говорит он, видимо заметив вкладку с новостным сайтом, открытую на моем компьютере. – Еще раз решила оплакать его кончину? – Родной голос пропитан презрением.

Какой цинизм!

Требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки и озвучить то, что не дает покоя.

— Скажи, что ты этого не делал, – умоляю я.

Григорий молчит. В его взгляде ничего нет. Совершенно.

— Я думала, ты лишишь Мишу достатка, репутации, свободы в конце концов, а ты решил уничтожить его по-настоящему?

— Решил.

— И как? Стоило того? Я же не смогу теперь с тобой жить! – выкрикиваю ему в лицо.

— Успокойся. Эта новость не имеет к нам никакого отношения, – медленно произносит Шахов. – Каждый получил по заслугам. Смерть твоего мужа – закономерный конец. Какой и должен быть у подлецов.

— Считаешь, я так просто смогу забыть о том, что ты его убил?

Лицо Григория остается бесстрастным, но в глубине его глаз я вижу разочарование.

— Я тот, кем являюсь. Всегда таким был и ничего в себе менять не стану. Я честно сказал, что собираюсь сделать, и ты приняла этот факт, – чеканит он.

Не могу это слышать! Просто не могу! Я закрываю руками лицо и плачу, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Тело дрожит от слабости.

— Ты меня убиваешь сейчас своими словами…

— Спорно, Агния. Самая большая любезность, когда-либо оказанная человеку, – это когда, задав ему вопрос по тому или иному поводу, человека внимательно выслушивают и лишь потом делают выводы.

— Я спросила, ты ответил. Выводы напрашиваются сами!

— Ты же льешь слезы по подлецу, – говорит Шахов и выходит из комнаты, а следом и из квартиры.

Сначала кажется, что Гриша скоро вернется и скажет, что никого не убивал, но ничего не происходит.

Обнимаю себя заледеневшими ладонями и вжимаюсь в спинку дивана, глядя в одну точку. Реальность похожа на плохой сон. Сейчас проснусь… Вот-вот… Но я не просыпаюсь. И становится лишь хуже.

В спальню заглядывает бабушка, пытается выяснить, что стряслось, но, так и не получив ответа, оставляет меня одну.

С каждой новой секундой вслед за телом леденеет душа. Кто бы мог подумать, что все закончится именно так?.. Мне гораздо больнее, чем после фиктивной и настоящей смертей Миши. Будто сердце вырвали из груди, бросили на пол и беспощадно растоптали.

Плачу всю ночь, но легче не становится. Утро наваливается на меня грузом неотвратимой реальности. Из плюсов – бабушка больше не пытается узнать, что случилось. Судя по ее озабоченному виду, она и без меня это выяснила.