Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 106 – Ира Орлова

У меня на секунду всё внутри встает колом.

— Егор… – выдыхаю, и голос подводит, садится к чертям собачьим. – Егор, твою мать…

Он кривит угол рта в своей этой привычной усмешке, почти как раньше, до всего этого ада.

— Живой, как видите, Гордей Владимирович.

И вот это его чертово уважительное «вы», которое он в себе так и не вытравил, даже пройдя через пекло, бьет под дых. Потому что живой и стоит на своих двоих и смотрит в упор.

Я уже не соображаю, правильно это или нет. Просто шагаю к нему и в следующую секунду сгребаю в охапку.

Крепко. По-мужски. Так, чтобы ребра затрещали, чтобы точно убедиться, что живой. Хлопаю его ладонью по плечу. Он отвечает и в груди поднимается такой замес из мужской радости и какого-то дикого, почти отцовского облегчения, что в глазах на миг темнеет.

Этот пацан для меня всегда был кем-то большим, чем просто подчиненный или очередной надежный кадр. Он был свой. Насквозь свой.

И ведь я его уже похоронил. Без дураков. Вычеркнул из списков живых, стиснул зубы и привык к мысли, что его больше нет.

А теперь вот он стоит у моего дома, светит рваным шрамом и дышит мне в плечо. Живой. Вернулся.

Лёвка в машине притих, замер, глядя на нас через стекло, а я стою, держу Егора за плечи и понимаю, что вечер перестал быть просто паршивым. Он стал каким-то запредельно важным.

— Где ж тебя носило, партизан? – спрашиваю, отстраняясь и всё еще не веря своим глазам. – Где тебя черти так долго жарили?

Делаем шаг назад, разрываем этот медвежий захват, и я в упор, почти зло, прохожусь по нему взглядом. Сверху донизу. Жадно, как будто пытаюсь нащупать подвох, убедиться, что он не рассыплется сейчас миражом под этим паршивым фонарным светом.

— На тебе лица нет, Егор, – вылетает само собой.

— Есть, – хмыкает он, и в глазах мелькает знакомый бесовской огонек. – Просто обновленная версия. Тюнинг, так сказать.

И в этом весь он. Весь Егор, до последней капли. Стоит перед тобой развалина после форменного ада, а шутит сухо, лениво, будто мы вчера в баре разошлись.

Потому что мы оба знаем правила: если сейчас не зубоскалить, придется начать говорить по-душам. Вскрывать эти нарывы, вываливать правду. А до такого мужской разговор дозревает долго. Сначала надо просто привыкнуть, что человек рядом снова дышит тем же воздухом, что и ты.

Я хлопаю его по плечу.

— Тюнинг у тебя хреновый, мастер подкачал, – ворчу я, чувствуя, как внутри понемногу отпускает эта дикая, звенящая пустота. – Но главное, что движок работает.

Лёва тем временем тихо вытек из машины. Стоит рядом, плечом к моему бедру прижимается, исподлобья разглядывает незнакомого дядьку.

Я на автомате накрываю его плечо ладонью, прижимаю к себе. Хрен знает, чего в этом жесте больше отцовского инстинкта или тупо желания куда-то деть руки.

— Ну что, – усмехаюсь безрадостно, – в бабах своих разобрался наконец?

Егор закатывает глаза, и на мгновение сквозь этот жуткий шрам и свинцовый взгляд проглядывает тот прежний дерзкий пацан.

— Даже вы сразу с этого заходите? – хмыкает он. – Я тут, считай, с того света в парадную дверь постучал, а вы мне про личную жизнь задвигаете.

— А с чего мне еще начинать, – рублю я, не давая ему соскочить с темы. – Мы тебя тут оплакивали, а ты, значит, всё это время где-то в прятки играл? Или память отшибло так, что адрес забыл?