Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 39 – Ира Орлова

— На скелет стала похожа, – выдает с тем же страшным спокойствием. – В гроб красивее кладут.

Я чувствую, как щёки вспыхивают, но сказать нечего. Потому что это правда. Потому что утром я сама смотрела в зеркало и думала почти то же самое.

— Ладно, – продолжает он, не повышая голоса. – То, что ты со мной тогда поступила по-свински, я тоже как-то пережил.

Взмахом руки будто отбрасывает в сторону что-то большое и тяжелое.

— Ладно, ты нашу семью и отношения ни во что не поставила. Решила так и сделала. Записка, бегство. Тоже… сожрал.

Каждое его «ладно» бьёт, как подзатыльник.

Я сглатываю. Во рту сухо. Левую руку начинает покалывать. Тупо так, неприятно. Дышать тяжело, грудную клетку будто стянули ремнями.

— Но сына скрыть, – говорит он уже тихо, очень тихо. – С чужим мужиком его растить. Это, Варя, вообще за гранью.

Наклоняет голову чуть вбок, как на учениях, когда разбирает чью-то тупую ошибку.

— Ты не просто дура. Ты… чудовище.

Слово врезается так, что у меня перед глазами темнеет.

Чудовище.

Я автоматически отступаю на шаг, упираюсь спиной в шкафчики.

Хочется закричать, что это он самое большое чудовище, бросить ему в лицо всё. И про перинатальный центр, про розовый свёрток, про то, что сын ему был не нужен, что он был за аборт, что ни разу к врачу со мной не сходил. Про то, как я одна стояла под кабинетом врача, пока он старался для другой женщины. Как лежала столько месяцев, как боролась за свою жизнь и жизнь Левчика, как жили с ним на копейки и в этом и его вина!

Но... кричать уже могу.

Дышать тоже.

Грудь жжёт, как будто кто-то разлил внутри кипяток. Сердце колотится неровно, толчками.

Ладонь сама, в привычном жесте, тянется к грудной клетке.

Я выдавливаю из себя шёпот:

— Уходи.

Слышу свой голос и не верю, что это я. Тонкий, сорванный.

Он делает маленькую паузу. Секунду. Две.

Его брови чуть приподнимаются, будто он не расслышал.

— Уходи, – повторяю чуть громче. – Пожалуйста. Просто… уйди.

Гордей смотрит на мою руку на груди, на побелевшие пальцы, на то, как мельтешит ямочка у ключицы от слишком частых вдохов. Взгляд машинально скользит по шее, по губам, по груди.

На долю секунды в глазах что-то меняется. Чернота отступает. Гордей чуть хмурит лоб, будто внутри щёлкает волнение. Плечи на миг оседают, пальцы на его кулаке разжимаются, будто рука сама тянется коснуться меня.

Но вместо этого он сглатывает, будто давит этот импульс обратно. Челюсть снова каменеет, взгляд возвращается в ледяную плоскость.

Он даже не двигается. Только сильнее засовывает руки в карманы, как будто зашвыривает туда всё, что могло бы отвлечь его от намеченного курса.

— Нет, – припечатывает Гордей . – У нас, на минуточку, сын общий нашёлся.

Он криво усмехается, без тени веселья:

— Так что, извини, дорогая. Но теперь ты от меня так просто не избавишься.

Гордей резко отступает от меня. Как будто сам чувствует, что ещё чуть-чуть, ещё одно его слово, одно движение и меня просто сложит пополам.

Между нами появляется воздух. Не много, но дышать уже становится чуть легче.

Быстрым движением ладони он проводит по волосам, словно дает нам двоим время обдумать его слова.

Поднимает на меня глаза, в них уже не голая злость, а то самое привычное безразличие, за которым удобно прятать всё лишнее.