Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 41 – Ира Орлова

«У нас, на минуточку, сын общий нашёлся».

Фраза застревает где-то под рёбрами, как заноза. Я столько лет жила в другой реальности. В своей, удобной, хоть и больной логике:

«Он не хотел ребёнка. Он отказался. Он выбрал другую женщину, которая родила ему дочь».

В этой картинке всё было просто.

Есть я – та, кому сказали «нельзя», «опасно», «летальный исход».

Есть он – тот, кто не захотел рискнуть и пошёл туда, где безопаснее, удобнее, правильнее.

Есть девочка в розовом свёртке.

Поэтому место отца было пустым. По моему решению. По моей злости. По моему страху, если честно.

Я сама вычеркнула его из этой графы. Поставила жирный крест.

И вот сейчас этот крест он же грубо стирает одним предложением. Даже не спрашивая, готова ли я, хочу ли я, могу ли я это признать.

Тогда казалось, что единственный способ выжить – это всё оборвать. Уйти, пока ещё есть чем дышать.

Сейчас…

Сейчас впервые что-то щёлкает. Не в его пользу, не в оправдание, а просто… в сторону правды, от которой так долго отворачивалась.

У него тоже была какая-то своя история. Грязная, кривая, страшная, неумелая, но своя.

История, в которую я не захотела лезть, а он не захотел рассказывать.

От этой мысли становится не легче. Хуже.

«Чудовище», – всплывает его слово.

Такой аккуратный штамп по лбу.

Сжимаю зубы, чтобы не застонать.

Нет. Я не чудовище.

Я женщина, которая тогда одной рукой держалась за жизнь ребёнка, другой за свою, наполовину уже отрезанную диагнозами и прогнозами.

Которая сделала выбор в условиях, где нормальных вариантов не было вообще.

Да, я вычеркнула его из нашей жизни. Да, решила за двоих.

Но не из холодной жестокости, не потому что так удобнее, а потому что на том этапе казалось, что если оставить хоть щёлочку, хоть шанс, хоть надежду, меня просто разорвёт от боли.

И всё равно…

Сейчас, когда его фраза «у нас сын» встаёт между нами как факт, я впервые вижу, что там, по ту сторону моей боли, тоже что-то было.

А я предпочла этого не замечать.

Машинально поднимаюсь.

Пуховик снимаю с крючка медленно, будто руки чужие. Рукав застревает, я выдёргиваю его, и это глупое, бытовое движение почему-то выводит меня из себя еще больше.

Внутри крутится один и тот же тупой вопрос:

Что теперь?

Сказать: «нет, мы сами доедем»?

Он всё равно пойдёт следом. Хоть в десяти шагах за нами, но пойдёт. Я его знаю: если принял решение, будет стоять насмерть. В прямом и переносном смысле.

Запереться в группе и вызвать такси? – отлично, воспитатель в истерике, дети на нервах, охранник в шоке.

Сорваться, убежать, как тогда? – не получится. Теперь есть не только мои импульсивные решения, но и два маленьких человека, которым нужно нормально дойти до дома и поужинать.

Гордей возвращается ровно через десять минут.

Шаги тяжёлые, уверенные. Дверь приоткрывается и на пороге появляются они.

Дети уже в куртках, шапках, шарфы кое-как намотаны. Щёки раскрасневшиеся, глаза блестят. У Лёвы варежка висит на одной резинке, вторая смята в кулаке. Аня прижимает к груди листок с динозавром.

Лёва, увидев меня, буквально подпрыгивает на месте от переполняющих его эмоций, и выпаливает первое, самое главное, что не удержалось внутри:

— Мам, а я теперь знаю, кто мой папа. Этот дядя сказал.