Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 40 – Ира Орлова

— Собирайся, – командует он. – Я отвезу вас домой.

Гордей кивает в сторону детской, но взгляд при этом приклеен ко мне.

Растерянно моргаю.

— Нас? – спрашиваю глухо. – Не нужно. Мы дойдём сами.

Сжимает губы чуть сильнее. Он будто проглатывает ответ, который сорвался бы в форме мата. Переводит взгляд мимо меня, в какую-то точку над плечом, чтобы не реагировать на мои слова, а делать так, как решил.

— Варя, – выдыхает он предупреждающе, как всегда, когда терпение подходит к краю. – Ты сейчас с трудом на ногах стоишь. Поэтому сейчас ты соберёшь вещи и мы поедем. Разберёмся потом, где кому ходить, а где ездить.

Черствый, бездушный сухарь. Всегда у него всё так!

Вместо «тебе плохо, присядь» – «собирайся». Вместо «я переживаю» – «я отвезу».

Всё в форме приказа, никаких чувств, один сплошной функционал.

Послать бы его куда подальше, да только...

Язык прилип к нёбу, горло сжимает, сердце всё ещё скачет, как загнанный зверь, пытающийся проломить клетку. Ноги ватные, ладонь липкая, левая рука ноет противным, знакомым покалыванием.

И самое поганое, что он прав, и мы оба это знаем.

Сейчас один неверный шаг и вместо дома будет больница. И, нравится мне это или нет, он это тоже просчитал.

— Я не спрашиваю, – подытоживает Гордей. – Я сообщаю.

Разворачивается и уходит в сторону комнаты, откуда доносится смех. Дверь приоткрыта, я слышу Лёвкин голос:

— А вот здесь у него ещё один зуб! Огромный! Он злой, но добрый!

Аня хихикает.

Гордей замедляет шаг у двери, будто упирается в невидимую стену. За ней не я, не наш разодранный в клочья брак, а двое детей, которые ни при чём.

Пару секунд он просто стоит, собираясь, будто перестраивает себя на другую волну.

Потом резким движением он открывает дверь шире. И голос у него меняется почти сразу. Становится более мягким.

— Так, художники, – доносится до меня. – Закругляемся с динозаврами. Через десять минут выходим.

Лёва что-то взахлёб отвечает ему, Аня смеётся, спорит, у кого хвост длиннее. Он их не перебивает, даёт договорить, только вставляет спокойно:

— Хвост хоть до потолка рисуйте, но фломастеры потом на место. Поняли?

Детский смех смешивается с его низким голосом, и на пару секунд картинка становится совсем невыносимой.

Там, в этой маленькой комнате, он на несколько минут становится тем самым человеком, о котором я когда-то думала: «если у нас будет ребёнок, он будет хорошим отцом».

Гордей сам за это чувство не уцепится, не позволит себе его развернуть. Не признается ни вслух, ни про себя. Максимум поставит галочку: «дети одеты, не плачут, смеются – задача выполнена».

Но его выдают мелочи. То как он чуть тише говорит, чтобы не напугать их, как предупреждает, а не командует.

И от того, что это всё ещё в нём есть, только спрятанное под бронёй, становится почему-то не легче, а больнее.

Я опускаюсь на ближайший детский стульчик. Дерево скрипит под моим весом, ноги не слушаются, мышцы ног подрагивают, будто я только что пробежала марафон.

Пытаюсь вдохнуть глубже.

Раз. С воздуха мало толку, но хотя бы не темнеет в глазах.

Два. Сердце всё ещё колотится, но удары становятся ровнее.

Три. Шум в ушах понемногу отступает, перестаёт быть сплошной стеной.

Сердце постепенно отлипает от горла и сползает на привычное место в груди. Ладонь всё ещё держу у выреза платья, пальцы медленно разжимаются.