Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 27 – Лиля Брук

Купила «У Евгения» свечей (Марья Семёновна любила, когда в сочельник в окнах флигеля горит свет), и баночку клюквенного варенья.

Прошла по Торговым рядам. В кафе «У Василисы» пахло блинами и корицей. Художник-кузнец Дмитрий, бородатый великан, ковал что-то на заднем дворе, звон металла разносился по морозному воздуху чистым, честным звуком.

Я поднялась на колокольню церкви (сторож, дед Архип, узнал меня и махнул рукой: «Иди, иди, только дверь закрой»). Оттуда, с высоты, Вересов был как расписная шкатулка, аккуратная, законченная, цельная. И я чувствовала себя частью этого пейзажа. Не чужой, не беглянкой. А просто человеком, который знает это место и которого здесь знают.

Вечером я пришла в дом к Марье Семёновне, как и обещала. Мы лепили пельмени. Не для праздника, а просто так - потому что это было дело, которое не требовало слов. Мука, фарш, лёгкий шум радио, доносящий из кухни старые советские песни.

— Он вернулся, тот человек, - сказала я вдруг, выдавливая краешек пельменя. Я не называла имён, а она никогда не и спрашивала.

Марья Семёновна не подняла глаз от своего аккуратного ряда.

— Ты испугалась?

— Нет. Обиделась. На себя. И… на его сына. Запуталась.

— Запутаться - не грех. Грех - в узле затянуться и сгнить. Режь, коли режется.

Её «режь» было не про ножницы. Это была её жизненная философия, выстраданная и простая.

— Не знаю, что резать.

— Тогда не дёргайся раньше времени. Всё равно жизнь сама покажет, где правда, а где нет. Только вот что, Алиса, - она, наконец, подняла на меня взгляд, и в её тёмных, как спелая черника, глазах была тихая, несокрушимая сила. - Не отдавай прошлому власть над собой. Оно уже прошло. А ты осталась. И не просто осталась - выстояла. Выучилась. Своё место нашла. Сильной стала. Так и помни об этом.

В половине двенадцатого я вернулась в свой флигель. Зажгла все свечи, расставила их на подоконнике. Открыла форточку. С площади доносилась музыка - местный ансамбль «Вересяночка» заводил «Катюшу». Смех, приглушённый морозом. Простая, немудрёная радость.

Когда часы на колокольне начали бить полночь, я не стала поднимать бокал. Я встала посреди комнаты, в кругу свечного света и треска поленьев в печи, и просто… выпрямилась. Расправила плечи. Глубоко вдохнула воздух, пахнущий яблоками и снегом. Мне нечего было загадывать и не о чем просить. Всё самое важное у меня уже было: место, куда можно вернуться, люди, которые меня ждут, и силы начать всё заново. А значит, этого года не нужно было бояться.

Проснулась я от тишины. Не той, что была вчера, а особой, новогодней - уставшей, довольной, сытой. Мир за окном был ослепительно белым.

Я надела валенки и вышла в сад. Прошлась по своим следам от вчерашнего вечера, потрогала покрытую инеем ветку рябины. Потом взяла лопату и расчистила дорожку к колодцу-журавлю. Просто потому, что хотелось сделать что-то простое, полезное, осязаемое.

День прошёл в чтении у печки и в долгом, молчаливом чаепитии с Марьей Семёновной на кухне главного дома. Мы говорили о книгах, о том, как зимуют птицы, о предстоящем празднике Крещения и прорубях на реке. Ни слова об университете. Это был договор. Здесь я была не аспиранткой Кольцовой, а просто Алисой. И этого было достаточно.

2 января. Перед отъездом, я поднялась на свою точку - на крыльцо флигеля. Марья Семёновна вышла проводить, сунув мне в руки узелок с пирогами «на дорогу».