Книга После развода. И не друг, и не враг..., страница 28 – Анна Варшевская

Нами сейчас двигает одна цель — успеть. В такие моменты отделение работает, как единый организм: каждыйподхватывает и подстраховывает другого, никто не задаёт лишних вопросов, потому что все и так знают, что поставлено на карту.

В операционной лампы вспыхивают в первый момент чересчур ярко, режут глаза. Анестезиолог уже ставит центральный доступ, старшая акушерка готовит утеротоники, медсестра разворачивает набор.

— Окситоцин идёт, — докладывает Марина.

— Готовьте на ручной контроль полости матки, — бросаю ассистенту. — И зовите операционную сестру — мне нужен инструментальный набор.

Женщина стонет под наркозом, пока её вводят в общий: с такими показателями и с таким объёмом кровопотери не до разговоров.

— Начали, — говорю и кладу ладонь на низ живота.

Я работаю быстро: ручной осмотр — аккуратно, но без сантиментов. И почти сразу чувствую то, чего не должно было там оставаться: мягкие, рыхлые остатки плаценты, которые не дают матке сократиться.

— Есть ткань, — говорю коротко. — Удаляю.

— Давление падает! — резкое от анестезиолога. — Пятьдесят на тридцать!

— Кровь! — не отвлекаясь от пациентки, повышаю голос. — Где кровь?!

— На лифте! — кричат в ответ.

Мы все понимаем, ждать нельзя.

— Баллон! — командую негромко. — Тампонада!

Акушерка подаёт, я ставлю баллон, заполняю, чувствую сопротивление — матка хоть немного начинает отвечать.

— Кровь пришла! — наконец, как музыка.

Пакеты красного и плазмы кладут на стойку, капают быстро. Анестезиолог выдыхает, но ненадолго.

— Держится… — бросает он. — Держится чуть лучше. Шестьдесят пять на сорок.

— Держи, — бормочу себе под нос, хотя пациентка, конечно, никак не может меня слышать. — Держи, девочка, давай...

Мы выходим на ту тонкую грань, когда «ещё чуть-чуть» отделяет живую женщину от страшной статистики. Все мы ненавидим эту грань. И всё равно каждый раз снова встаём на неё. Потому что больше некому.

— Кровит меньше, — наконец говорит Марина.

Я кидаю взгляд на пол. Да. Лужа больше не прибывает с такой скоростью. Матка начинает каменеть, не сразу, как будто через силу, но начинает.

— Хорошо, — выдыхаю, чувствуя, как стекает с шеи на ключицу, щекоча кожу, капелька пота. — Мониторинг. Переводим в реанимацию. Наблюдение, контроль коагулограммы, гемоглобин каждые… — запинаюсь на секунду, потому что в голове пустота. — Каждые… по протоколу. Марина, сама знаешь.

— Знаю, — отвечает она мягко, как будто понимает, что у меня сейчас вырубается батарейка.

Я мою руки слишком долго, словно вода может смыть не только кровь, но и бешеное напряжение, сконцентрированное сейчас внутри меня. Переодеваюсь на автомате. Помыться бы... В коридоре мелькают лица, кто-то что-то говорит, но слова пролетают сквозь сознание, не цепляясь.

Когда наконец дохожу до своего кабинета, мир вокруг становится вязким. Ноги как чужие, руки словно оттягивают вниз плечи. Я толкаю дверь, захожу внутрь — и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Тишина. Тёплая, кабинетная, обманчиво спокойная. И я почти благодарна ей… пока не понимаю, что она не пустая.

В полумраке у окна стоит Константин.

Я не заметила его сразу. Он не двигается, никак не обозначает своё присутствие — просто ждёт.

— Ты… — вырывается у меня, и голос звучит странно, как чужой. — Ты что здесь делаешь?