Книга Вижу тебя, Лили, страница 134 – Анна Флин

Но даже спустя столько времени я всё ещё просыпаюсь по утрам с лёгкой тенью страха – будто вот-вот проснусь не здесь, а там… в больнице, в операционной, в той тьме. И всегда первое, что делаю – касаюсь стены рядом с кроватью. Ощущаю дерево. Шероховатость. И только тогда понимаю – да, я дома. Да, всё позади.

Я выжила.

Врачи потом говорили, что это чудо. Что пуля прошла на сантиметр выше того, что они называют «точкой невозврата». Я почти ничего не помню. Вспышки. Боль. Голос Генри. Руки парамедиков. И бесконечную темноту, которая будто тянула меня куда-то в сторону.

Последствия ранения остались. И останутся навсегда. Есть боль, которая приходит внезапно. Есть ограничения, о которых напоминает тело. Есть страхи, которые я учусь держать в руках.

Но я научилась жить с этим. Научилась жить вопреки.

Когда всё произошло… город встал. Не в смысле остановился – в смысле поднялся на ноги. Я не знала, что маленькое сообщество может так сплотиться. Так защищать свою сироту.

Отец Софи – мистер Миллер – стал моим щитом. Он взял мой случай как личный. Он бился со страховой, с арендодателем, с комиссией. И победил. Страховка выплатила все средства – а потом ещё и дополнительные, по классификации «преступление, совершённое с целью причинения вреда». В документах так и написано.

Мой арендодатель пришёл ко мне в больницу сам. Он дрожал, извинялся. Сказал, что никогда не простит себе тех слов, что сказал мне когда-то в сердцах. Сказал, что рад, что я жива больше, чем тому, что страховая покрыла его ремонт.

Софи… Она рыдала так, будто потеряла сестру. И приходила каждый день, без пропусков. Приносила рисунки, пироги, рассказы. Иногда просто сидела рядом и держала меня за руку. Её свет был сильнее любой боли.

Кейси тоже была рядом всегда. Тихая, бережная, но удивительно надёжная. В её глазах тогда было столько любви, что я впервые поняла: семья – это не всегда кровь.

Генри…

Он не уходил. Вообще. По словам медсестёр, он проводил в больнице больше времени, чем некоторые из работников. Он сидел в кресле у стены, засыпал там, просыпался там. Он говорил мне, что я должна бороться. И что, если уйду, он останется один второй раз. Мне до сих пор больно от этой мысли.

И да – он сказал мне позже: Ник тоже приходил. Только когда я спала. Он не хотел тревожить меня. Он просто… должен был убедиться, что я дышу.

Эндрю умер на месте. Полицейский выстрел, когда подозреваемый угрожает жизни гражданского – это стандартная процедура. Уголовное дело закрыли почти сразу, после экспертиз и подтверждений. По закону, если преступник мёртв, дело архивируют. Судебной перспективы нет.

Иногда я думаю, что он был монстром. Иногда – что он был человеком, которого что-то сломало ещё до моего рождения. Но мысль всегда одна: он больше не причинит никому боли.

Его мать и тётя покинули Эшфилд почти сразу после случившегося. Тётя продала дом, собрала вещи за одну ночь – и обе женщины уехали так стремительно, будто сам воздух этого городка стал для них ядом. Никто из них больше не возвращался.

Дом бабушки восстановили буквально всем Эшфилдом. Миссис Хоуп из булочной – та самая, что пекла лучшие круассаны – стала координатором. Она собирала рабочие группы, распределяла обязанности, организовывала еду.

Ворота покрасил мистер Кларк. Стены перекрасили старшеклассники. Крыша – дело рук мистера Дженкинса. Полы – городские библиотекари (да, я тоже удивилась).