Книга Искатель, 2010 №3, страница 48 – Данил Корецкий, Вадим Волобуев

— Чем же могу я помочь вам? — недовольно спросила красавица, поднимаясь на ноги.

Нарахи вытер вспотевший лоб. Можно было перевести дух.

Детства своего Энкиду не помнил. Все его воспоминания начинались с того дня, когда он появился в лесу. Он возник как-то сразу, вдруг, — существо без прошлого, но с четким осознанием своего места в этом мире. Он был хозяином леса и покровителем животных. Ему не пришлось завоевывать это право, оно утвердилось за ним в тот момент, когда он обрел память. Он не был похож на остальных зверей. Шерсть его не отличалась густотой, когти были короткие и ломкие, а хвоста и вовсе не было. Последнее обстоятельство причиняло ему большие неудобства и служило источником постоянного недоумения, в котором он с некоторых пор пребывал. Он чувствовал, что еда и сон не доставляют ему прежнего удовольствия. Тело его жаждало новых впечатлений. Будучи господином леса, он спасал зверей от безволосых, что приходили извне со смертоносными орудиями и приносили запах дыма и пищи; он лечил их от ран и болезней, разрешал их споры, водил их на водопой и предводительствовал на охоте. Но он был одинок. Чувство одиночества посетило его недавно, несколько дней назад. Оно пришло вместе с непонятной тревогой, поразив его смутными терзаниями, которые были тем сильнее, чем чаще он задумывался над их причиной. Во сне ему стали являться страшные призраки, которые окружали его, смеялись над ним и готовились сожрать. Просыпаясь в холодном поту, он с испугом озирался вокруг, боясь, что сон повторится наяву. Он стал мнителен. Ему казалось, что кто-то неотступно следует за ним, повторяя каждый его шаг. Он взял в привычку оглядываться на ходу, путать следы, менять место ночлега. Но страх не уходил. Напротив, он становился все сильнее, занозой сидя в печени. Стремясь отогнать это противное чувство, Энкиду стал куролесить — валить деревья, менять русла рек, осушать болота, нападать почем зря на быков и львов. Но все было тщетно. Кто-то невидимый словно потешался над ним, ввергая в исступление своей недосягаемостью. Энкиду озлобился. Он прогнал от себя всех зверей и стал в одиночестве бродить по лесу. Никто не осмеливался подойти к нему. Даже цикады затихли, боясь рассердить повелителя.

И тут он услышал пение. Это были не привычные его уху переливчатые трели лесных птах, а растянутые, грубые звуки, которые как будто гудели в пространстве, вливаясь в уши скрежещущим водопадом. Они завораживали своей безыскусностью и какой-то непостижимой красотой. Энкиду удивленно прислушался. С тех пор как он себя помнил, ему не доводилось слышать ничего подобного. Больше всего пение напоминало стон выпи и уханье совы, но звонкость, наполнявшая его, рождала какую-то поразительную, неведомую доселе притягательность. К своему изумлению, Энкиду заметил, что понимает слова песни.

Гильгамеш был великолепен. Узорчатая юбка с бахромой, расшитая золотыми нитями и жемчугом, прикрывала его ноги до самых щиколоток. Кожаный пояс с массивной серебряной пряжкой и медными бляхами туго перетягивал талию, подчеркивая упругую покатость мышц. Волосы, завитые в аккуратные черные колечки, локонами рассыпались по плечам. На груди его висело несколько бронзовых оберегов, инкрустированных драгоценными камнями. Тело, тщательно вымытое и натертое мирровым маслом, блистало на солнце тысячами веселых бликов. В правой руке он держал ветви тамариска с восьмилепестковыми розетками^[28], в левой сжимал поводья от колесницы, разукрашенные разноцветными лентами. Толпа, стоявшая вокруг, бесновалась в пляске, оглушительно славя Инанну и ее божественного мужа — пастуха Думузи. Дорогу, по которой должен был проехать вождь, устилали цветы, с крыш домов сыпались спелые финики и ячмень. Стоявший позади вождя храмовый хор под звуки свирелей и литавр старательно выводил торжественный гимн небесной покровительнице Урука: