Книга До моей смерти восемь лет, страница 56 – Марина Исайр

— Нет. Из тех, где сначала боятся, а потом рассказывают детям.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Белое платье не делало меня нежной. Оно подчёркивало холодность кожи, серый оттенок глаз, тонкую линию шеи. Волосы Инара уложила низко, оставив несколько прядей у лица. Вместо жемчуга — тонкая серебряная цепь с кулоном Вейр. Чёрные перчатки закрывали руки до локтя. Маска лежала рядом: серебряная, тонкая, с чёрной ветвью у виска. Не хрустальная, как любили при дворе, а скорее похожая на замёрзшее крыло ворона.

Невеста?

Нет.

Призрак?

Возможно.

Но не жертва.

В дверь постучали.

Три раза. Слишком мягко для Адриана. Слишком уверенно для слуги.

Я встретилась взглядом с собой в зеркале.

Ну что ж. Начинаем.

— Откройте.

Марта открыла дверь.

На пороге стояла Селеста.

Мать была в платье цвета бледной розы. Нежном, печальном, почти траурном, но достаточно дорогом, чтобы печаль не выглядела бедной. На плечах — светлая шаль. Глаза покрасневшие. Губы дрожат. Если бы я не знала, сколько раз она репетировала такие лица перед зеркалом, мне, наверное, стало бы больно.

Хотя нет.

Всё равно стало.

Рядом с ней стоял Рован.

Безупречный. Тёмно-синий камзол, серебряная булавка, мягкое беспокойство на лице. Мужчина, который не спал ночами от тревоги за падчерицу. Мужчина, который так любил семью, что на всякий случай заранее продал её доходы Кассиану. Очень трогательно.

За их спинами стояла Ливия.

Чистые глаза, светлые локоны, платье цвета утреннего неба. У груди она держала маленький букетик белых фиалок, будто пришла не на бал, а к больной подруге, которой надо принести что-то нежное, пока злой дядя не запер её в башне.

Я подумала: как хорошо они расставили картину.

Мать — боль.

Отчим — забота.

Подруга — любовь.

Не хватало только жениха.

— Элиана, — прошептала Селеста.

И заплакала.

Не громко. Без всхлипа. Красиво, как всегда. Слёзы у неё катились так аккуратно, будто даже они знали правила хорошего тона.

Марта отступила к стене. Инара напряглась. Адриан, стоявший у окна, стал совсем неподвижен. Я понимала, что он сейчас меньше всего хочет видеть, как Селеста снова тянет ко мне руки. И ещё понимала: если я дам ему вмешаться, они получат именно то, что хотят.

Злые северяне. Бедная мать. Испуганная дочь.

Нет уж.

Я пошла к Селесте сама.

Каждый шаг давался труднее утренней тренировки с мечом. Там хотя бы удар был честным и деревянным. Здесь всё было мягкое, пахло ландышем и ванилью и било куда больнее.

Селеста раскрыла руки.

В первой жизни я бросилась бы в объятия. Заплакала бы сама. Начала бы просить прощения, хотя даже не знала за что. За то, что напугала? За то, что существую неудобно? За то, что мои земли мешают Ровану спать спокойно?

Сейчас я подошла и обняла мать первой.

Легко.

На виду у всех.

— Мама, — сказала я достаточно мягко, чтобы услышали за дверью. — Прости, что заставила тебя тревожиться.

Селеста застыла.

Не ожидала.

Рован тоже.

Ливия моргнула.

Хорошо. Значит, первая нить дёрнулась.

Я держала мать в объятиях и чувствовала запах её духов. Ландыш и ваниль. В детстве этот запах означал безопасность. Перед сном. На праздниках. В те редкие вечера, когда она сама приходила поправить мне одеяло. В день казни под навесом она пахла так же.

Вот уж память. Лучше бы запоминала полезные вещи, например, где в доме Элсмеров лежит родовой ключ.