Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 48 – Эва Гринерс

Карпов уже открывал дверцу, выбираясь наружу. Морозный воздух ворвался внутрь.

— Сбережём лошадей, — сказал он через плечо. — Там зараза такая, что скотину кладёт. Чего им под неё лезть.

Матвей кивнул, первым вышел и подал мне руку. Снег под ногами был рыхлый, глубокий; я ступила осторожно, чувствуя, как сапог уходит почти по щиколотку. Ветер здесь был иной — сухой, колючий, и пах… ничем. Пустотой.

Мы пошли, спотыкаясь. Кучер остался с экипажем, увёл лошадей чуть в сторону, к редким кустам, где ветер меньше.

Сначала дорога ещё угадывалась — примятая, сероватая полоса. Потом и она исчезла, и мы шли просто по насту, к тёмной группе домов. Матвей держал меня под локоть — не крепко, но надёжно, помогая на скользких местах.

Я вдруг остро почувствовала, как холод вокруг сгущается, будто чем ближе мы подходили, тем меньше в воздухе оставалось жизни.

Карпов шёл впереди. С каждым десятком шагов его плечо будто каменело. Он всё чаще хватался за него, иногда останавливался на секунду, втягивал воздух сквозь зубы.

— Ох… — вырвалось у него. — Ох, зараза… да какая ж сильная…

Он согнулся чуть, прижимая руку к груди, потом выпрямился, упрямо двинулся дальше.

— Сидит, — сказал он глухо. — Сидит, гадина. Не прячется даже. Давит.

Мы были уже у первых изб. И здесь перемена стала полной.

Деревня стояла — но не жила. Дворы были открыты, но пусты. Ни скрипа, ни голоса, ни лая. Снег лежал нетронутый даже у крылец, только редкие следы — человеческие, беспорядочные — застыли и не продолжались.

У плетня виднелась тёмная туша — корова, окаменевшая, припорошённая инеем. Дальше одна, другая. Какой же кошмар настиг это место.

Карпов остановился, хватаясь за плечо.

— Ох, бестия… — выдохнул он. — Ох, какая ж бестия здесь засела, Ксения Дмитриевна… Не дай Бог каждому.

Я смотрела на двор, на мёртвую тишину, и чувствовала, как под этой землёй что-то лежит — огромное, холодное, чужое. Как если бы само место заболело.

Матвей рядом со мной тоже замедлил шаг. Его пальцы на моём локте чуть сжались — не от волнения, а будто он хотел просто поддержать.

Он огляделся — быстро, цепко, оценивая.

— Мы все устали, — сказал он ровно. — И вы в первую очередь, Ксения Дмитриевна. Путь сюда был тяжёлым.

Он кивнул на ближайшую избу — крайнюю, с потемневшими брёвнами и низкой крышей.

— Давайте зайдём туда. Нас ждут. Здесь предупреждены о нашем приезде.

Он мягко направил меня к крыльцу. Снег под ногами хрустел слишком громко в этой тишине, и каждый шаг отдавался во мне тревожным эхом: мы вошли. Мы дошли. Теперь начиналось.

Матвей вошёл в избу первым, пригнувшись под низкой притолокой, и тотчас же навстречу ему, словно сорвавшись с места, кинулся хозяин — худой, бородатый мужик в распахнутом армяке. Он низко поклонился, потом ещё раз, уже суетливо, почти спотыкаясь, бормоча слова приветствия и благодарности, в которых больше слышалось отчаяние, чем радость.

— Проходите, проходите, барыня… вот сюда, к печке… тепло тут… — говорил он, пятясь и приглашая меня вглубь избы.

Меня почти под руки провели к широкой русской печи. Я опустилась на край лавки, чувствуя, как идёт густое, домашнее тепло — такое сильное, что после ледяного ветра и долгой дороги у меня закружилась голова.

В избе пахло дымом, кислым тестом, шерстью, прелым сеном и ещё чем-то сладковато-молочным — запахом, который бывает только там, где недавно держали скотину. И от этого запаха в груди кольнуло: здесь тоже недавно была жизнь, привычная, тёплая, живая.