Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 50 – Эва Гринерс

Я знала: я не могу вернуть их собаку. Не могу поднять корову. Не могу оживить ни одну птицу, упавшую в снег у околицы. Всё, что я могла — это попытаться остановить то, что пришло сюда и убивает жизнь. Но я пообещала себе, что после того, как всё закончится — я куплю им корову. И подарю щенка.

Я опустила руки, посмотрела на детей, потом на женщину. Слова дались тяжело.

— Я постараюсь, — сказала я тихо. — Чтобы больше ничего такого здесь не случилось.

Хозяйка заплакала уже открыто, вытирая лицо концом платка. Мужик снова поклонился — низко, до пояса. Дети не отводили глаз.

Я вернулась к лавке у печи, чувствуя на себе их взгляды — полные такой безоглядной надежды, что от неё становилось страшнее, чем от самой неизвестности впереди. Здесь, в этой тёплой, пахнущей дымом и бедой избе, я особенно ясно поняла: мы приехали не просто расследовать странное явление. Мы приехали туда, где люди уже стоят на краю — и держатся только потому, что верят, будто мы можем их спасти.

Передохнув и попив горячего узвара, мы поспешили на улицу.

Войдя в соседний двор, я остановилась почти сразу.

Внутреннее ощущение было тем же, что и прежде на дороге: тяжёлое, ровное, без направления. Постояла секунду, прислушиваясь к себе, потом стянула перчатки.

Двор был небольшой, плотно утоптанный, с низкой изгородью из потемневших жердей. Слева стояла изба — приземистая, с тяжёлой, чуть осевшей крышей, с которой свисали длинные сосульки. Окна были крошечные, в ледяных наростах по углам, и одно из них было затянуто не стеклом, а мутной слюдой, пожелтевшей от времени.

Справа тянулся сарай — длинный, перекошенный, с провалившейся к середине кровлей. Дверь его была приоткрыта. У стены лежали сваленные в кучу оглобли, перевёрнутое корыто и старая тележная ось, занесённые снегом почти полностью.

У ворот, утопая в сугробе, стоял колодезный журавль — тонкий, скособоченный, с обледеневшим ведром на верёвке. Вся верёвка смерзлась жёсткой спиралью, и ведро висело неподвижно, будто примерзло к воздуху.

— Я сейчас буду трогать всё подряд, — сказала, не оборачиваясь. — Информация может идти кусками. Я могу не запомнить всего. Матвей, записывайте всё, что успеете.

— Понял, — ответил он спокойно.

Карпов уже стоял чуть в стороне, лицом к улице. В двух соседних дворах приотворились двери — люди выглядывали. Он сделал жёсткий знак ладонью: не выходить. Двери тут же прикрылись, остались только щели.

Я подошла к изгороди.

Шероховатое дерево кольнуло ладонь холодом — и сразу же внутри вспыхнуло что-то короткое, как искра.

…семь…

Я моргнула.

— Семь, — сказала я вслух.

Сзади тихо зашуршало — Матвей записывал.

Я провела пальцами по верхней жерди. Снег осыпался, и под пальцами на мгновение появилось другое ощущение — вязкое, как будто звук без звука.

…не пускать… не пускать…

Шёпот был не голосом — скорее чьими-то мыслями. Я замерла, пытаясь удержать их.

— «Не пускать», — сказала я. — Два раза.

Матвей повторил вполголоса, записывая.

Я отпустила забор и сделала несколько шагов к утоптанному месту у ворот сарая. Там снег был темнее, слежавшийся. Я присела и взяла пригоршню.

Холод сразу врезался в кожу — и вместе с ним короткая вспышка: резкий белый свет и чёрная линия поперёк.

Я резко вдохнула — закружилась голова и затошнило.